Геннадий Алексеев


ГЛАВА ПЯТАЯ
   Две недели я томлюсь в Крыму без Ксении. С тоской гляжу на  море,  на
горы, на пинии и кипарисы. С грустью взираю на красоты Гурзуфа и Алупки.
Печально брожу по аллеям Ботанического сада. Мрачно  пью  массандровский
портвейн в винных погребках Ялты. Встречаясь со мною в столовой и в  пи-
сательском парке, Евграф Петрович заботливо справляется о здоровье Один-
цова.
   - Выздоравливает, - отвечаю я немногословно. - Скоро ему разрешат хо-
дить с костылем.
   Приходит письмо из Астрахани.
   "Ты меня погубил, мой милый!
   Целыми днями только о тебе и думаю. Даже на концертах тебя  не  забы-
ваю. О коварный обольститель!
   Астрахань страшно пыльная и провинциальная. Гостиница отвратительная.
В антракте умываюсь холодной водой, потом сажусь в кресло, и меня  долго
обмахивают полотенцами. Представляешь, каково мне на концертах?
   Но успех чудовищный. На сцене с трудом вылезаю из цветов. В номере от
цветов не повернуться - задыхаюсь от их аромата.
   Целую тебя, миленький мой. Следующее письмо жди из Царицына. Я напишу
его на твой петербургский адрес, потому что к тому времени ты уже будешь
дома. Не теряю надежды, что моя любезная публика выпустит меня из Астра-
хани живой.
   Еще раз целую, и довольно крепко. Не вздумай мне изменять.  Я  беспо-
щадна.
   Твоя К."
   Евграф Петрович провожает меня до троллейбусной станции.  У  нас  еще
есть в запасе пятнадцать минут. Садимся на скамейку. Я  ставлю  рядышком
свой чемодан. Молчим. Я жду. Сейчас он спросит меня. И  Евграф  Петрович
спрашивает.
   - И все же я так и не понял: с кем вы стрелялись, и почему все выгля-
дело так театрально? Сначала мне казалось, что это розыгрыш,  веселое  и
невинное озорство. После, когда я увидел этих офицеров в белом, я решил,
что вы затащили меня на киносъемку. Однако, как ни странно, юпитеров  не
было и кинокамеры тоже. И я недоумевал.  Когда  же  я  увидел  настоящую
кровь, я совершенно растерялся. А потом - эта богатая дача и эта  краси-
вая женщина, которая так испугалась... Из-за нее вы и стрелялись?
   - Из-за нее.
   - Вас вызвал на дуэль ее муж?
   - Да, ее муж.
   - И у него были для этого основания?
   - Были. Некоторые.
   - Но к чему весь этот маскарад? Откуда взяли костюмы и лошадей?  Дабы
их раздобыть, вам пришлось, наверное, попыхтеть. А пистолеты?  Ведь  это
были настоящие дуэльные пистолеты с настоящими пулями! Почему вы не  от-
вечаете?
   Начинается посадка на мой маршрут. Пассажиры с вещами устремляются  к
троллейбусу.
   - Дорогой Евграф Петрович, в детстве вы, наверное, слушали  пластинки
с романсами Ксении Брянской?
   - Конечно, слушал. Мои родители ее боготворили. Если не  ошибаюсь,  у
меня еще осталось несколько пластинок.
   - А вам не приходилось видеть фотографии этой певицы?
   - Нет, не приходилось. А почему вы меня об этом спрашиваете?
   Мы подходим к раскрытой двери троллейбуса.
   - Поторопитесь! - говорит кондукторша, взглянув на мой билет.
   - Спасибо вам, милый Евграф Петрович! - говорю я и целую  старика.  -
Спасибо за то, что в самые роковые минуты моей жизни вы оказались  рядом
со мною! Спасибо!
   Найдя свое место, высовываю голову из окна. Троллейбус медленно  тро-
гается. Кондукторша делает мне замечание:
   - Не высовывайтесь, гражданин! Высовываться из окон запрещено!
   Евграф Петрович машет мне соломенной шляпой, и я кричу ему,  приложив
ко рту ладонь:
   - Я стрелялся из-за нее, из-за Ксении Брянской!
   Поезд идет на север. Колеса мягко постукивают. Лежу на верхней  полке
и гляжу в окно. За окном грязно-желтые, мутные воды  Сиваша.  Кое-где  в
прибрежном тростнике - лодки. Кое-где на берегу - машины. Людей не  вид-
но. Поезд еле тащится. Сивашу нет конца. Засыпаю, просыпаюсь.  За  окном
все тот же Сиваш. Колеса мягко стучат на стыках.
   ...Ксения сейчас в Волгограде, то есть в Царицыне. Волга там широкая.
И вообще, там раздолье - дали неоглядные. По  Волге  плавают  теплоходы,
проносятся "метеоры". То есть "метеоров", конечно, нет, а вместо  тепло-
ходов - пароходы, старинные, колесные, неуклюжие, медлительные.  Буксиры
тянут баржи. Буксиры и баржи тоже старинные. Словом, сплошная старина.
   В купе духота, хотя окно и открыто. Вагон раскалился под солнцем.  На
лбу моем пот, руки у меня потные, и весь я в противном, липком поту.
   ...Я ждал Ксению. Я ждал ее много лет и дождался.  Она  явилась.  Она
пришла оттуда, из прошлого. Там утро века, а здесь его вечер. Она пришла
ко мне молодой, в расцвете красоты и славы. Она моложе  меня  на  восемь
лет и старше на шестьдесят семь. Она в прабабки мне годится.
   Из окна дует ветерок. К сожалению, он теплый. Но пахнет он неплохо  -
степными травами.
   ...Ксюша любит меня? Или ей только кажется, что она  любит  меня?  Но
если действительно любит, может и разлюбить. Я же толком  еще  не  знаю,
какая она. Быть может, она влюбчива - быстро влюбляется и быстро охладе-
вает? Быть может, она вообще ветреница? Быть может, в Царицыне  она  уже
завела шашни с каким-нибудь миллионером, владельцем пароходной  компании
или мукомольных фабрик? Что, если она разлюбит меня и  я  уже  не  смогу
пробиться к ней, в девятьсот восьмой?
   Сиваш наконец кончается. За окном желтая сухая степь.  Ее  пересекает
голубая полоса асфальтированного шоссе. По шоссе едут машины, грузовые и
легковые, разных цветов.
   ...К черту машины! Ксюша предпочитает лошадей. К черту  опасения!  Не
польстится она на миллионера. К черту пессимизм! Она меня  не  разлюбит.
Правда, она может умереть. Одинцов не успокоится. Да мало ли что может с
нею случиться. Нет, это немыслимо! Но ведь она давно уже умерла и  похо-
ронена на С...ком кладбище. Нет, это совершеннейшая нелепость! А если  я
умру раньше ее? Нет, я не должен ее огорчать!
   Колеса все стучат. За окном уже не безжизненная степь, а зеленые  по-
ля. Поезд прибавил ходу. Поезду осточертела южная жара.  Поезд  движется
на север, прямехонько на север.
   Дома меня ждет письмо из Царицына.
   "Милый, с Божьей помощью я продолжаю свое турне.
   Царицын смешной город. Он узкий и длинный, как змея. Волга так  широ-
ка, что другого берега и не видно почти. За мною вовсю ухаживает местный
предводитель дворянства, богатый степной помещик. Катал меня по Волге  в
старинной ладье под красным парусом и с цыганами. Упросил спеть.  Цыгане
мне подпевали. Получилось очень недурно. Солнце садилось. Волга была ти-
хая-тихая. И мой голос разносился над Волгой. А после в  мою  честь  был
устроен сказочный пир. Осетры на столе были громаднейшие, даже  смотреть
на них было боязно. Шампанское лилось рекой. Тут я не пела, пели  только
цыгане. Начали с величания. Я даже прослезилась.
   Ты меня ревнуешь? Поревнуй, поревнуй меня, милый. Это  тебе  полезно,
это отвлечет тебя от твоих юных поклонниц. Поревнуй меня немножечко.
   Вчера перед концертом вспомнила, как мы ездили с тобою  в  Мисхор,  и
так разволновалась, что плохо спела первые два романса. Но вовремя взяла
себя в руки, и публика, как всегда, бушевала.
   Едва покинула я Астрахань, как там началась эпидемия  холеры.  Задер-
жись я там на недельку... Бог меня хранит, - стало быть, я  ему  угодна,
стало быть, он мною доволен. Но жаль моих астраханских  почитателей.  За
что им такое несчастье?
   Целую тебя нежно, но и страстно, натурально. Ни одна поклонница  тебя
так не поцелует. Думай обо мне, обо мне, обо мне! Только обо мне!
   Верная тебе, любящая тебя К."
   Спрашиваю матушку, звонил ли кто. Сразу не отвечает, мнется,  отводит
глаза. " Нет, - говорит, - никто не звонил".
   Открываю ящик письменного стола, отыскиваю в нем Ксюшину булавку, бе-
ру ее осторожно за острый кончик, кладу на ладонь,  легонько  подкидываю
ее и радуюсь, как ребенок, вспышкам бриллианта, напоминающим мне о ново-
годней елке. Через четыре месяца я буду встречать с Ксенией  новый  1909
год. Впрочем, много всяких событий может  произойти  за  четыре  месяца,
непредвиденных роковых событий... Вообще, я, кажется, начинаю забываться
и к подаркам судьбы отношусь как к чему-то должному, как к чему-то тако-
му, чего я вполне достоин. Но достоин ли я?
   Звонит Хорошо знакомый литератор.
   - Прочитал твою книжку. Неплохо. Зря ты прибеднялся. Очень неплохо.
   - А разве... - начинаю я.
   - Да, да, уже вышла! - перебивает меня Хорошо знакомый. - Уже три дня
продается! Беги, покупай. Да побольше бери. Расхватают, после  нигде  не
найдешь. Особенно понравился "Шорох песка". Шедевр! Читал я его в  маши-
нописном виде и слышал, как ты сам его читаешь, неоднократно. Но отпеча-
танный типографским способом он бьет наповал. Слава первопечатнику Ивану
Федорову! Что бы мы, сочинители, делали, кабы не он?  Ну  и  Гутенбергу,
конечно, тоже низкий поклон. Словом, поздравляю!
   В первом же книжном магазине я вижу на витрине свою книжицу. С минуту
смотрю на обложку затаив дыхание. После выпускаю воздух из легких и  об-
ращаюсь к продавщице:
   - У вас найдется сто экземпляров этого сборника стихов?
   Внимательный, долгий взгляд продавщицы, подозрительное долгое ее мол-
чание.
   - А зачем вам столько?
   - Видите ли, я обожаю стихи этого поэта и несколько лет с  нетерпени-
ем, с огромным нетерпением, с прямо-таки  жутким  нетерпением  ждал  его
третью книгу. И у меня есть много друзей, которые тоже любят стихи этого
поэта, а у них есть знакомые, которые тоже...
   - Вот и прекрасно! - ехидно улыбается продавщица. - Пусть ваши много-
численные друзья, а также знакомые ваших друзей, а также знакомые знако-
мых ваших друзей, если таковые имеются, приходят в наш  магазин  и  сами
покупают эту книжку. У нас не оптовая торговля книгами, а розничная. Бог
вас знает, может быть, вы спекулянт? Скупаете дефицитные издания и после
торгуете ими на черном рынке!
   - Вам кажется, что я похож на спекулянта?
   - Сразу не разберешь. Может, и похожи.
   - Но неужели эти стихи - дефицитная литература?
   - А кто знает, вдруг дефицитная?
   - Вы перестраховщица! Полистайте сборник -  разве  такое  может  нра-
виться всем?
   Продавщица послушно листает.
   - Да, действительно, чушь какая-то! Даже рифмы нет. Так и я напишу. И
зачем только издают всякую ерунду, бумагу изводят? Но все равно, сто эк-
земпляров я вам не продам. Не имею права.
   - Тогда позовите, пожалуйста, директора.
   Появляется директор - хорошо одетый, хорошо причесанный и гладко выб-
ритый человек с немножко испуганными глазами. Я спрашиваю его,  есть  ли
какие-нибудь законодательные акты, ограничивающие продажу печатной  про-
дукции в государственных магазинах.
   - Законодательных актов нет, - отвечает директор, - но указания  име-
ются.
   - Ну, а если книгу покупает сам автор?
   - Тогда другое дело.
   - Я и есть автор этой книжки стихов.
   - А как вы это докажете?
   - Там есть моя фотография, посмотрите.
   Директор открывает первую страницу и рассматривает мой портрет.
   - На фотографии вы в шляпе и вас трудно узнать. Предъявите паспорт!
   Предъявляю.
   - Ладно, - сдается наконец директор, - я продам вам пятьдесят экземп-
ляров. Больше у нас попросту нет.
   Продавщица, брезгливо кривя ярко накрашенные губы, долго заворачивает
в бумагу мои пятьдесят экземпляров. Потом она так же долго  перевязывает
пакет бечевкой.
   - Зачем вы такое пишете? - спрашивает она, поглядев на меня с презре-
нием.
   - Сам не знаю! - отвечаю я вполне чистосердечно.
   Выходя из магазина, я оглядываюсь.  Продавщица  не  спускает  с  меня
уничтожающего взгляда прищуренных глаз.
   Звонит Знобишин.
   - Поздравляю тебя, дружище! Книга на пять с плюсом, на большой палец!
Опять ты утер нос всем этим рифмоплетам! Ты уж меня извини, я давеча был
не в духе - картину мою забраковали, не  приняли  на  осеннюю  выставку.
Плохой у нас  с  тобой  получился  разговор.  Больше  всего  понравилось
"Счастье младенца". Ты, брат, гигант!
   Звонит Настя.
   - Надеюсь, ты простишь меня за назойливость, но я купила  твой  сбор-
ник. Ты негодяй, но ты гений. Я тебе тыщу раз говорила и еще раз  говорю
- ты гений!
   "Хорошая все же Настя, - думаю. - Я ее бросил, а она все равно звонит
и все равно твердит, что я гений. Верная все же Настасья".
   - С тебя причитается, - продолжает Настя. -  Пригласил  бы  меня  ку-
да-нибудь посидеть по старой дружбе.
   "А почему бы и нет? - думаю. -  Ксения  где-то  на  Волге  объедается
осетриной, утопает в цветах и строит глазки каким-то  там  предводителям
дворянства. Отчего же я не могу провести вечер с женщиной, которая  меня
любит, которая мне предана и которая ни с кем не кокетничает?"
   - Хорошо, Настасья. Я приглашаю тебя в ресторан. Выбирай любой.
   Посылаю свою книжку в Воронеж с такой дарственной надписью:
   "Евграфу Петровичу Обрезкову,
   моему обаятельному сотрапезнику
   и отважному секунданту
   с пожеланием творческих удач
   и с надеждой на понимание".
   К книжке прилагаю записку.
   "Милый Евграф Петрович!
   Никогда не забуду оказанную Вами услугу. Я оценил Вашу смелость и Ва-
ше благородство. Если окажетесь в моем городе, непременно позвоните. Вот
Вам телефон - ... Буду счастлив узнать Ваше мнение о стихах.
   Навеки и целиком Ваш..."
   Письмо из Самары.
   "Милый, я жалею, что запретила тебе писать. С какой радостью я  полу-
чила бы конверт с моим адресом, написанным твоею рукой! С какой осторож-
ностью я бы его разорвала! С каким волнением я бы вытащила  из  конверта
твое письмо, развернула бы его, повертела бы его в руках,  подержала  бы
его на ладони, понюхала бы его; уселась бы поудобнее в кресле  и  приня-
лась читать! Сколько ласковых слов написал бы ты мне!  Сколько  поцелуев
послал бы вместе с клочком бумаги!
   Самара - город богатый и живописный. Она мне больше нравится, чем Ца-
рицын. Но очень боюсь самарских жуликов. Когда выхожу гулять,  снимаю  с
себя все драгоценности. Остаюсь в одних сережках. Не  будут  же,  думаю,
отрывать у меня серьги вместе с ушами? Местный полицмейстер приставил ко
мне для охраны двух громадных, до зубов вооруженных  усачей.  Но  я  все
равно побаиваюсь. Вот если бы ты был со мною!
   Самарские купцы совсем ненормальные. Давеча, после концерта, они нес-
ли меня на руках по всему городу до гостиницы. А впереди шли музыканты и
играли мелодии моих романсов. Движение  на  улицах  прекратилось.  Всюду
стоял народ и таращил на меня глаза.
   Уже устала от волжского раздолья и своих гастролей. Утомляют  бесчис-
ленные переезды, тесные железнодорожные купе и унылые  номера  в  убогих
провинциальных гостиницах. Мне посоветовали заиметь свой собственный ва-
гон и разъезжать по Российской империи в доме на колесах. А не купить ли
мне, действительно, небольшой вагончик со спаленкой,  с  будуарчиком,  с
кухонькой, с комнаткой для прислуги и чистеньким удобным  туалетом?  Как
ты думаешь?
   Однако холера бежит за мною по пятам - она уже достигла Царицына! Ей,
натурально, хочется меня догнать и погубить. Говорят, что жертв довольно
много и медицина почти бессильна. А народ волнуется, и  еще  неизвестно,
чем все это кончится. Упаси нас, Господи, от всех этих ужасов!
   Напиши мне письмо, одно-единственное, но хорошее, очень, очень  хоро-
шее письмо. В нем еще разочек расскажи мне, как ты меня любишь.  Словом,
красиво, как это делают поэты, в письменном виде объяснись мне в  любви.
Начни как-нибудь так: "Впервые я встретил тебя в вагоне пригородного по-
езда, который направлялся от станции Токсово в Петербург. Ты  сидела  ко
мне спиной, и лица твоего я не видел. Но  я  сразу  догадался,  что  это
ты..." И так далее. Адрес простой: Нижний  Новгород,  гостиница  "Вена".
Когда я доберусь до Нижнего, письмо уже будет ждать меня.
   Целую тебя сдержанно, чтобы остались силы целовать при встрече.
   Навсегда твоя К."
   Буфет Клуба литераторов. Народу немного. Сезон едва начался.  Литера-
торы еще нежатся на берегах покинутого мною лазурного моря или  сидят  в
глухих деревнях, пьют самогон и наслаждаются ароматом подлинной Руси.
   Сижу в уголке, что-то ем, что-то пью, о чем-то думаю, что-то припоми-
наю, ни на кого не гляжу, ни с кем не заговариваю - сижу скромно. Ко мне
кто-то подходит. Не вижу кто, потому что сижу не подымая глаз. И не  хо-
чется мне подымать глаза, не хочется мне сейчас никого видеть, и досадно
мне, что кто-то подходит.
   - Салют! - произносит подошедший хриплым, лающим, не предвещающим ни-
чего хорошего и, увы, довольно знакомым голосом. Это Просто знакомый ли-
тератор. Он вечно торчит в этом буфете. Сначала сидит один. После к  ко-
му-нибудь подсаживается. Затем к ним присоединяются  третий,  четвертый,
пятый... И так они сидят, пьют, рассказывают анекдоты, и снова  пьют,  и
опять рассказывают анекдоты. А потом кто-нибудь  из  них  идет  занимать
деньги у буфетчика, и они все сидят и уже очень громко  рассказывают  не
очень пристойные анекдоты, и кто-то затягивает "Виноградную  косточку  в
теплую землю зарою", и буфетчик выходит из-за стойки, чтобы сообщить им,
что "у нас не поют", и поющий, устыдясь, замолкает, но вскоре они  начи-
нают петь хором "В далеких степях Забайкалья", и буфетчик им уже не  вы-
говаривает, потому что это бесполезно.
   - Привет! - отвечаю я Просто знакомому, попрежнему на него не  глядя,
а он садится напротив меня и кладет локти на стол.
   - Что за дрянь ты лакаешь, старик? У тебя печень или сердце?  Или  ты
не при деньгах? Брось ты жаться! Ты же именинник, триумфатор, миллионер!
Третья книга - это не семечки. Ты уже матерый стихотворец. Ты уже мемуа-
ры можешь писать, старик. Можешь вспоминать о своих творческих порывах и
делиться опытом с литературными щенками. Давай коньячку хлопнем за  твою
очередную победу!
   Я встаю, направляюсь к стойке, беру бутылку коньяку и возвращаюсь  на
место. Просто знакомый наливает коньяк в рюмки. Пьем. Он снова наливает.
Пьем. Он опять наливает. Пьем. Он произносит длинный  и  очень  содержа-
тельный монолог.
   - Знаешь, старик, я давно хотел тебе сказать. Ты вроде не дурак и пи-
сать умеешь. Но не то ты что-то пишешь, не туда тебя все  заносит.  Муд-
ришь ты, куролесишь, колесом ходишь, на голове стоишь. Хочешь всем  уте-
реть нос - вот, мол, какой я своеобычный! А зачем тебе это, старик?  По-
чему ты норовишь всех оттолкнуть и от всех отколоться? Почему ты на всех
глядишь свысока? Почему ты никого не признаешь, никого в  грош  не  ста-
вишь? Вечно ты в сторонке, вечно сам по себе - ни с кем ты не пьешь,  ни
с кем ты не дружишь, ни с кем ты даже и поругаться не желаешь. Не скучно
ли тебе, старик, одному-то? Не боязно? Не тоскливо?  Пред  тобою  прямая
дорога, первоклассное шоссе со всеми указательными знаками,  с  раздели-
тельной полосой и километровыми столбами. Нажми на педали и дуй  вперед!
Ты же можешь, я знаю. А тебя все тянет на грязные  проселки,  а  ты  все
трясешься по ухабам, все ищешь чего-то в  чащобах  и  на  болотах.  Зря!
Выпьем еще, старик! Я же тебе друг, я тебя люблю! Честное слово,  люблю!
И я вижу, как тебе плохо. Тебя почти не печатают, тебя почти не знают, о
тебе почти не пишут. У тебя небось и баб-то стоящих нет! Ради чего стра-
даешь? А вдруг не выйдет это у тебя, не утрешь ты всем нос, не обставишь
ты всех и не прорвешься в дамки? Шансы у тебя, конечно, есть  некоторые.
Но риск-то, риск-то какой! Я понимаю твой принцип - пан или пропал. Кра-
сивый принцип, старик, гордый, благородный принцип. Но страшный,  страш-
ный он, этот твой принцип! Ведь можешь остаться и без журавля, и без си-
ницы. Ведь можешь остаться с носом, старик, со своим собственным носом и
больше ни с чем! Нальем еще по одной! Слышал я, что хочешь ты взяться за
роман об этой ... о Бронской.
   - О Брянской, - поправляю я.
   - Извини, о Брянской. Похвально, похвально, старина. Пора попробовать
тебе силенки и в прозе. Вдруг выйдет! Вдруг  пойдет  у  тебя  это  дело!
Вдруг обрушишь ты на нас бесценные шедевры! Пиши, старик,  пиши!  А  кто
она была, эта Брянская? Она, кажется, пела? Романсы вроде  бы  пела  цы-
ганские? А почему ее позабыли, ты не знаешь?
   К нашему столику подсаживается третий.
   - Познакомьтесь! - говорит Просто знакомый.
   - Мы уже знакомы, - говорю я и удаляюсь.
   - Ты неисправим, старик! - кричит мне вслед Просто знакомый. - А  мо-
жет, тебе не стоит браться за роман? А, старик?
   Я на службе. Сегодня у меня лекция о Древнем Египте, о начале  Нового
царства, о времени правления великой Хатшепсут. Всякий раз, когда я  чи-
таю эту лекцию, на меня находит странное волнение. Почему? Царица жила в
пятнадцатом веке до нашей эры. Нас разделяют тридцать пять веков. В  об-
щем, конечно, пустяк, но однако... Волнение немножко  мешает  мне  гово-
рить.
   - Хатшепсут была умна и красива. Она не любила войны. Ее царствование
было мирным и счастливым. На Египет никто не нападал,  Египту  никто  не
угрожал, Египет благоденствовал. Строились храмы, воздвигались обелиски,
вырубались в скалах обширные гробницы, высекались из  гранита  величест-
венные  статуи.  Искусство  процветало.  Его  цветы  были  утонченны   и
женственны, как сама Хатшепсут. Царица послала корабли  в  страну  Пунт.
Корабли вернулись и привезли неведомые благовония, невиданные  бесценные
каменья, неслыханных диковинных животных, а также  священные  деревья  в
кадках. Деревья посадили у храма, самого удивительного  из  всех  храмов
Египта. Его построил для царицы зодчий Сен-Мут. Он почитал ее, как боги-
ню, и любил, как женщину. Вот этот храм. Плоские его террасы  подымаются
к подножию грандиозных отвесных скал, как бы являясь для  них  пьедеста-
лом. А вот и сама Хатшепсут! Поглядите, какие у нее глаза - они  доходят
до висков! Поглядите, какой красивый у нее нос - с легкой  горбинкой!  А
какой у нее рот - вы только поглядите! Ее пасынок Тутмос Третий  ненави-
дел свою мачеху. Он рвался к власти, он мечтал о войнах, он жаждал крови
и славы полководца. Когда царица умерла, он повелел разбить все ее  ста-
туи и стереть ее имя со всех обелисков. Но не все удалось разбить и сте-
реть.
   После лекции меня окружают студенты.
   - Скажите, пожалуйста, почему она стала властительницей Египта?  Ведь
по закону трон должен был занять Тутмос?
   - Это тайна, которую поглотило время.
   - А правда ли, что Хатшепсут была единственной женщиной-фараоном?
   - Да, это правда. За три тысячи лет  только  этой  женщине  воздавали
царские почести, только ей не смели глядеть в глаза, только ее одну боя-
лись называть по имени. Позже была еще Клеопатра, но  тогда  Египет  был
уже иным.
   - А гробница ее сохранилась?
   - Сохранилась. Но останки царицы исчезли бесследно.
   - А гробница Сен-Мута?
   - И гробница Сен-Мута найдена, но его мумии в ней не оказалось.
   - А Хатшепсут умерла молодой?
   - Да, молодой. Но обстоятельства ее смерти не выяснены.
   Выйдя из лекционной аудитории, я встречаю Л.
   - Почему у вас сегодня такое необычное лицо? - спрашивает она с  тре-
вогой. - Вы здоровы?
   - Не вполне, - признаюсь я. - Когда я читаю одну из лекций о  Древнем
Египте, мне почему-то всегда нездоровится.
   - А, понимаю! - улыбается Л. - Это ваша  божественная  Хатшепсут!  Вы
смешной. Влюбились в покойницу. А кругом столько живых красавиц!
   ...Ночью мне снится Древний Египет. Сон яркий,  четкий,  цветной.  Он
запоминается целиком, со всеми подробностями.
   Я бос. Идти трудно. Ноги по щиколотку утопают в мелком песке. Он  еще
негорячий - солнце едва взошло и круглой оранжевой дыней лежит на кромке
пустыни. Предо мною движется длинный синий треугольник моей тени.  Своим
острием он устремлен на Запад. Там, впереди, на западе,  розовеет  гряда
невысоких гор. Останавливаюсь. В пяти шагах от меня у самого  края  тени
лежит желтовато-серый диск размером с тарелку для супа. Делаю  шаг  впе-
ред. Диск подпрыгивает и, распрямившись, как пружина, превращается в по-
лутораметровую змею. Подняв голову, змея смотрит на меня. В ее маленьких
желтых глазках угроза и решимость. Ее хвост, извиваясь, зарывается в пе-
сок. Из ее полуоткрытого рта высовывается красный, раздвоенный на конце,
трепещущий язычок. "Это не желтопузик, а кое-что похуже!" - думаю  я  и,
отскочив в сторону, бросаюсь бежать. Но бежать еще труднее, чем идти,  и
вскоре я снова перехожу на шаг. Горы приближаются. Перед ними появляется
зеленая полоса. Она становится все шире, и я уже замечаю, что это не од-
на, а две зеленых полосы, разделенных третьей, цвета дымчатого хрусталя.
Хрусталь мерцает под светло-голубым, огромным и пустым небом.  Тень  моя
укорачивается. Солнце уже припекает спину и  икры  ног.  Взобравшись  на
песчаный холм, я гляжу на широкую реку,  которая  спокойно  течет  между
низкими зелеными берегами и пропадает в бесконечности на юге и на  севе-
ре. Горы уже близко. У их подножия виднеется какое-то невысокое  ступен-
чатое строение со множеством колонн. Упав на колени,  я  склоняю  голову
перед великой рекой, которая по воле богов тысячелетьями орошает  своими
прохладными водами раскаленный песок пустыни. Откуда-то оттуда,  из  Ну-
бии, из таинственных южных стран, где живут черные люди и где нет  горо-
дов и храмов, откуда-то оттуда, из беспредельности, все  текут  и  текут
эти благодатные воды, дарящие жизнь рыбам и птицам, крокодилам и бегемо-
там, землепашцам и воинам, всемогущим жрецам  и  самому  Богу,  живущему
среди людей, имя которого не смеет произносить ни один смертный. У  моих
ног на берегу реки лежит большой город.  Плоские  крыши  прячутся  среди
пальм. Слева, невдалеке, возвышаются освещенные утренним солнцем массив-
ные пилоны храма. Сбегаю с холма и иду по узкой затененной улочке  между
глухими, лишенными окон, глиняными стенами. Тощая пятнистая кошка  нето-
ропливо переходит дорогу. Навстречу мне шагает смуглый почти голый чело-
век в короткой белой юбочке на бедрах. Он гонит перед собою красную  ко-
рову, пошлепывая ее тонким прутиком по костлявому заду. У коровы на  шее
медный колокольчик. Он мелодично позвякивает. За коровой на дороге оста-
ются широкие зеленоватые лепешки. Улица кончается, и  я  вижу  священную
дорогу сфинксов, уходящую к пилонам храма. По краям дороги, за  сфинкса-
ми, толпится народ. Бегу вдоль дороги к храму.  Мелькают  отполированные
до блеска крупы гранитных чудовищ. Что-то больно колет мою ногу.  Сажусь
на камень и вытаскиваю из подошвы острую колючку. Из ранки  идет  кровь.
Она каплет на песок и свертывается в коричневые  шарики.  Прихрамывая  и
стараясь ступать на пятку, бегу дальше, пока меня не останавливает сгус-
тившаяся толпа. Из распахнутых гигантских ворот храма  стройными  рядами
выходят воины. За ними шествуют жрецы в белых одеждах. Их гладко  выбри-
тые головы сияют на солнце. Они что-то поют, громко  и  торжественно.  В
конце процессии показываются высоко поднятые золотые носилки с полупроз-
рачным, колеблемым ветром балдахином. Они приближаются. На них стоит зо-
лотое кресло. В кресле сидит Бог.
   Я падаю вниз лицом на сухую колючую траву и не  шевелюсь.  Полежав  с
минуту и чуть осмелев, осторожно приподымаю голову. Бог  совсем  близко.
Он сидит прямо и неподвижно. Концы его полосатого головного платка  спа-
дают ему на ключицы. На лбу, свернувшись в клубок, лежит золотая  кобра.
Плечи бога узки и покаты. Руки тонки и нежны. На груди под белой  тканью
две выпуклости... Бог - женщина! Ее лицо пронзительно, беспощадно краси-
во. Черные брови круто взлетают вверх и плавно опускаются к вискам, поч-
ти достигая маленьких розовых ушей. Светлые  миндалины  глаз  оконтурены
сине-зеленой краской и выглядят огромными. Нос прямой,  с  еле  заметной
горбинкой. Рот небольшой, с пухлой нижней губкой... Божество  глядит  на
меня, скосив глаза. "Ксюша!" - кричу я и просыпаюсь.
   Полежав немножко в темноте, я включаю свет, подхожу к книжной  полке,
беру альбом "Сокровища Каирского музея" и пристально разглядываю уцелев-
шие головы каменных статуй Хатшепсут, найденные среди развалин ее знаме-
нитого храма. Потом я сажусь за письменный стол, придвигаю к  себе  лист
бумаги и начинаю писать письмо в Нижний Новгород.
   "Радость моя!
   Какое наслаждение писать тебе так - "радость моя"! Эти два слова  мне
хочется написать сто раз  подряд:  радость  моя!  радость  моя!  радость
моя!.. Эти два  слова  мне  хочется  шептать  еле  слышно:  ра-а-а-дость
моя-а-а! Эти два слова мне хочется прокричать во все горло: РАДОСТЬ МОЯ!
   Знал я радость творчества. Она была велика. Случалось, что я тонул  в
ней, захлебывался ею. Хватит мне радости, думал я, не нужно мне больше.
   И вот пришла радость любви. О, какая это свежая, терпкая, жаркая  ра-
дость!
   Я гляжу на тебя, изнемогая от изумления.
   Кто придумал тебя? Из каких немыслимых отдаленностей ты явилась?  Кем
ты подарена мне столь внезапно? И за что?
   Я люблю в тебе все. Я люблю тебя всю, без остатка.
   Я люблю твои жесты, твой смех и твою привычку подергивать плечами.  Я
люблю, как шевелишь ты пальцами, сложенными на колене, и как ставишь  ты
ступни при ходьбе. Я люблю, как, удивляясь, приподымаешь ты брови, и при
этом тоненькая складочка появляется у тебя на лбу. Я люблю изгибы  твоих
локтей, когда, подняв руки, ты вынимаешь шпильки из своих волос. Я  люб-
лю, как ты чихаешь и сморкаешься в платочек. Я люблю слизывать  с  твоих
щек соленые теплые слезы и касаться губами твоих ноздрей.
   Счастья нет! - вздыхают все. Счастья нет! - твердит все  человечество
вот уже пять тысяч лет. "И правда, - думал я.  -  Какое  там,  к  черту,
счастье! Это всего лишь призрак,  мираж,  хитроумная  приманка  -  вроде
блесны, на которую ловят щук. Приходится лишь довольствоваться  надеждой
на счастье, ожиданием счастья, тоской по счастью". Бывали минуты,  когда
мне чудилось, что оно, это коварное, неуловимое счастье,  где-то  совсем
рядышком - стоит лишь протянуть руну и я схвачу его за крыло. И,  протя-
нув руку, я хватал пустоту.
   Я любил тебя еще до своего рождения.  Моя  любовь  появилась  в  мире
раньше меня, и она останется в нем после меня, она никогда не  исчезнет.
Священны камни, по которым ты ступаешь. Священен воздух, которым ты  ды-
шишь. Священна пылинка, которая садится тебе на плечо. Священно  облако,
проплывшее над тобою.
   Но все же удивительно! Как ухитрилась ты разыскать меня в этих  безд-
нах пространства, в этих безмерностях времени? Но непонятно: как удалось
мне встретить тебя в неразберихе истории?
   Поздравь меня, моя радость. Вышел из печати третий сборник моих  сти-
хов. Я буду счастлив подарить тебе экземпляр с дарственной надписью.
   Не слишком ли много поешь ты для обитателей волжских  берегов?  Питер
уже давно по тебе скучает. Красив ли Нижний? Я никогда в нем не был,  но
слышал, что красив. Какие почести воздают тебе жители града сего?  Много
ли мебели попорчено нижегородцами на твоих концертах? С кем ты  кокетни-
чаешь на званых обедах и ужинах? Кто преследует  тебя  своим  назойливым
вниманием? И, наконец, когда мне встречать тебя на Московском вокзале?
   Целую тебя целомудренно в щеку у самого уха. Здесь растут мои любимые
тонкие, светлые, еле заметные волоски".
   Стихи о Ксении не пишутся, не даются, ускользают от меня. Я чувствую,
что они где-то поблизости. Я даже вижу  их  расплывчатые  контуры,  даже
слышу их неясные звуки, их тихую, приглушенную музыку. Притаившись, что-
бы их не вспугнуть, я жду подходящего момента, чтобы вскочить, схватить,
овладеть... Вот, кажется, момент удобный. Вскакиваю  -  и  никакого  ре-
зультата. И снова маячат предо мною силуэты несозданных творений, и сно-
ва звучит в ушах их невнятная мелодия. Но почему, почему они не пишутся?
   Я хитрю. Притворяюсь, что забыл о них, что они мне  надоели,  что  не
намерен больше за ними охотиться.
   А сам потихоньку собираюсь с силами и тщательно обдумываю план  напа-
дения, чтобы уж без промаха...
   Ясным солнечным утром, хорошо выспавшись и плотно позавтракав, я  ос-
торожно, почти не дыша, сажусь за машинку,  стараясь  не  делатъ  лишних
движений, вставляю чистый лист  бумаги  и,  подождав  с  минуту,  ударяю
пальцами по клавишам.
   На бумаге появляются первые две строчки.
   Нет, это банально. И приторно. И примитивно. И вообще  не  то.  Давно
уже не писал подобной дряни.
   Появляются еще четыре строки.
   Это вроде бы получше, но все же не совсем то. К тому же нечто похожее
я уже писал когда-то. Повторяюсь. Топчусь на месте. Мне уже  не  хватает
силенок. Я устал. Я уже ни на что не способен. Поэзия с усмешкой отходит
от меня в сторону. Ей скучно со мною. Она зевает.
   Вот еще шесть строк.
   Это почти сносно. Даже красиво. Но хотелось бы чего-то  другого,  че-
го-то посвежее, поярче, посильнее.
   Просидев с полчаса, бессмысленно уставившись на  бумагу,  я  встаю  и
долго хожу по комнате, засунув руки в карманы домашней куртки.
   Что за чертовщина? О ком же мне еще писать-то, как не о  ней?  И  где
мне еще искать вдохновения? Сейчас дверь откроется, и она войдет,  шурша
юбками. Войдет и спросит, прямо и строго взглянув мне  в  глаза:  "Когда
же, наконец? Я ждала так долго! Мне надоело ждать!  Вы  притворщик,  су-
дарь! Вы обманшик! О, как я в вас ошиблась! О, как я наказана за  довер-
чивость! О, как не везет мне в любви! О, как я несчастна!"  И  упадет  в
кресло, прижимая к лицу платочек, одуряя меня дьявольским запахом  своих
духов.
   Но отчего, отчего, отчего стихи о Ксюше так упорно противятся мне? Не
оттого ли, что я слишком ее люблю? Но разве это возможно - любить женщи-
ну слишком, разве существует норма любви? Глупость какая! Сколько бы  ни
любил, можно любить и больше. Да, да, свою избранницу следует любить как
можно больше, любить безмерно, безоглядно, безудержно,  любить  во  весь
дух! А как же иначе? И разве такая великая любовь не вдохновляет на  ве-
ликие творения? Или, быть может, истинная любовь и  истинное  творчество
несовместимы и одно из них непременно вытесняет другое? И в этом  прояв-
ляется некий закон бытия,  нарушать  который  опасно?  Воистину,  экстаз
творчества и любовный экстаз, слившись воедино, переполнят сердце, и оно
не выдержит! А может быть, дело в том, что я счастлив  в  любви,  что  я
пользуюсь взаимностью, что любимая женщина мне принадлежит? Да, не в том
ли дело, что любовь моя такая земная: всю энергию души поглощает страсть
и на творчество ничего не остается?
   Не оттого ли тот, увенчанный лаврами  на  Капитолии,  и  создал  свое
бессмертное, что Лаура всегда была от него вдалеке? Вполне возможно, что
он и не стремился к сближению, понимая, что ревнивые музы тут же  отвер-
нутся от него, едва лишь это случится.  Поговаривают  также,  что  любви
попросту не было. Была лишь мечта о любви. И на эту красивую мечту  клю-
нуло простодушное человечество. Ну да бог с ним, с  увенчанным  лаврами.
Просто я исписался, и все. Настя права - пора браться за прозу.
   Письмо из Нижнего.
   "Милый мой, бесценный мой, счастье мое!
   Какое письмо ты мне написал! О, какое письмо! О, какое! Никто никогда
не писал мне ничего подобного!
   И в книгах я ничего похожего не читала! Вижу, вижу, что любишь  меня!
И любовь твоя светлая, высокая, настоящая. Когда прочитала, расплакалась
от радости, от нежности к тебе, милый.
   И правда - какая это удача, что мы нашли друг друга! Что, если бы  не
нашли? Что, если бы ты родился позднее и я встретила бы тебя случайно на
улице маленьким мальчиком в коротких штанишках и сказала бы себе: "Какой
очаровательный мальчик!" - и не знала бы, что это ты? А ты, заметив  ме-
ня, подумал бы: "Какая красивая тетенька!" - и тоже не понял бы, что это
я. Понимаешь, как это было бы страшно? Иногда мне кажется, что ты пришел
ко мне из других времен, - есть в тебе что-то необъяснимое.  Я  немножко
боюсь тебя, ты это знаешь. И еще я боюсь, что погублю тебя своей  сумас-
шедшей любовью. Мне говорили, что я женщина роковая, что  для  мужчин  я
смертельно опасна.
   Один мой воздыхатель сказал, что на меня  надо  повесить  табличку  с
надписью: "Осторожно! Особам мужского пола от шестнадцати до  семидесяти
лет более чем на пять шагов подходить не рекомендуется!" Вот видишь, те-
бе уже пришлось из-за меня драться на дуэли, и пуля просвистела у твоего
виска.
   Нижний понравился мне больше прочих волжских городов -  он  похож  на
Москву. Нижегородцы гостеприимны необычайно. У пристани  меня  встречала
огромная толпа. Расстелили ковровую дорожку от парохода до автомобиля, и
я прошла по ней, как новобрачная, осыпаемая цветами.
   Меня здесь повсюду возят и все мне показывают. Осмотрела кремль и то,
что осталось от выставки. Это очень любопытно. Пою много и чувствую, что
уже чертовски устала. Скорей бы домой! И на тебя поглядеть хочется,  мой
милый.
   Вернусь 4-го сентября. Курьерский прибудет в Питер в 6 часов  вечера.
Встречай меня на Николаевском вокзале. Вагон 1 2.
   Не целую тебя, потерплю до 4-го. А уж тогда берегись!
   Твоя К."
   Иду по сырому плотному песку у самой воды, глядя на залив,  на  небо,
на купающихся и загорающих, на влажные от прибоя валуны, на тину, приби-
тую к берегу, на лодки, лежащие на берегу кверху  дном,  на  трясогузок,
быстро-быстро семеня ножками перебегающих с места на место. Останавлива-
юсь и сажусь на сухое, давно уже выброшенное  морем  бревно.  Неподалеку
стоит молодая загорелая женщина в бикини. Ее волосы  завязаны  узлом  на
затылке. Она чуточку похожа на Ксению. (О господи! Все женщины напомина-
ют мне Ксению!) Она смотрит из-под руки на море. Там, в отдалении, катер
тащит за собою лыжника, который эффектно скользит по волнам,  наклоняясь
то в ту, то в другую сторону и подымая фонтаны брызг. Но вот  он  теряет
равновесие и, смешно задрав ноги с лыжами, исчезает в воде. Женщина  до-
садливо дергает локтем. Лыжник взбирается на остановившийся катер. Расс-
тавив руки, женщина осторожно входит в воду.  Лопатки  ее  подпрыгивают,
голова втягивается в плечи - вода холодная. Женщина замирает  на  месте,
прижав локти к бокам. После она наклоняется и плещет воду себе на грудь,
затем распрямляется и, неуверенно ступая, ощупывая ногами дно,  движется
дальше. Ее колени уже скрылись в воде. Вот и бедра наполовину  скрылись.
Теперь купальщица похожа на рюмку. Чтобы легче было  идти,  она  двигает
плечами. Ее красиво очерченный торс поворачивается на шарнире тонкой та-
лии. Обернувшись, она улыбается и кому-то машет рукой. Купание доставля-
ет ей удовольствие.
   Мимо пролетает ворона, держащая в клюве какой-то небольшой  продолго-
ватый предмет. Он выскальзывает из клюва и падает на камни. Ворона  сни-
жается, снова подхватывает его и тут же снова его роняет. Предмет стука-
ется о гранитный валун и отскакивает на песок.
   Экая неловкая ворона! Экая недотепа! Все у нее из клюва вываливается!
   Но, проявляя необычное упрямство, ворона опять подбирает  предмет  и,
взлетев повыше, в третий раз роняет его на камни. Теперь я вижу, что это
ракушка. Она раскалывается. Ворона  садится  и  принимается  старательно
выклевывать ее содержимое.
   Ах, вот оно что! Надо же, какая сообразительная ворона! Надо же,  ка-
кая умница! Баснописец Крылов, как видно, не обладал достаточными позна-
ниями об интеллектуальных способностях ворон и в своей  известной  басне
обидел весь вороний род, заподозрив его в недомыслии и жалком плебейском
честолюбии. А вороны-то - вон они какие!
   Иду дальше вдоль берега. Справа за деревьями - шоссе. По нему с шумом
проносятся машины. Заграничный, наполовину стеклянный автобус останавли-
вается на обочине. Из него вылезают несколько туристов.  Они  пересекают
пляж, подходят к прибрежным камням, наклоняются к воде, трогают ее рука-
ми - теплая ли? - и фотографируются на фоне моря, принимая нелепые позы,
кривляясь и хохоча. Потом они возвращаются к шоссе. Шофер  включает  мо-
тор. Хлопает дверца. Автобус медленно отъезжает. Слежу, как он  мелькает
за деревьями и исчезает.
   Длинная гряда валунов уходит в залив. Перешагивая с камня на камень и
стараясь не поскользнуться, добираюсь до конца  гряды  и  усаживаюсь  на
плоском валуне из розового гранита. Рядом  на  волнах  качаются  крупные
важные чайки. У горизонта синеет силуэт небольшого острова. За ним - ли-
ловая полоса южного берега. Там я недавно побывал.
   Сижу и размышляю о Ксюше, о том, что сейчас она, наверное,  готовится
к очередному концерту и у нее, быть может, дурное настроение, потому что
она и впрямь устала от своих продолжительных гастролей,  устала  петь  и
улыбаться публике, устала от аплодисментов и чрезмерного  внимания  муж-
чин, и ей хочется послать все к черту и сбежать из Нижнего,  спрятавшись
под густой вуалью и бросив свои многочисленные чемоданы, но сделать  это
никак нельзя, оттого что у нее контракт, и она обязана петь,  умирая  от
утомления и злясь на полоумную публику, которая готова слушать ее, целы-
ми сутками не вставая с места, которая способна хлопать  ей  часами,  не
щадя своих покрасневших ладоней. Но вполне возможно, что у  нее,  наобо-
рот, преотличнейшее настроение, что она очень довольна гастролями, кото-
рые оказались столь удачными и принесли ей сказочные доходы, что  она  с
радостью пела бы и больше, пела бы и в Саратове, и в Симбирске, и в  Ка-
зани, но эти города, к сожалению, не были упомянуты в  контракте,  и  ей
пришлось их пропустить, хотя публика, зная, на каком пароходе  она  плы-
вет, собиралась на пристанях, и она была вынуждена появляться на  палубе
и показывать себя этим людям, и они, так же  как  на  концертах,  что-то
громко кричали и кидали ей букеты цветов. Некоторые из букетов не  доле-
тали и падали за борт, а после долго плыли вниз по Волге, туда, где  она
уже была и откуда ползла вслед за нею смертоносная, страшная холера.
   Затем я начинаю думать об Одинцове, о том, что он, конечно, несчастен
и ему не позавидуешь, о том, что он не утолил жажду мести, что  он  вер-
нется из Ялты еще более злым, чем раньше, и неизвестно, как он будет се-
бя вести, и это опасно не только для меня, но и для  Ксюши,  а  как  тут
быть - непонятно.
   Вслед за этим я принимаюсь думать о Насте, о  бедной  Насте,  ставшей
жертвой моего непостоянства, о хорошей, славной, преданной Настасье, ко-
торой я, кажется, искорежил жизнь.
   Мучаясь угрызениями совести и прыгая по скользким камням, возвращаюсь
на берег и, миновав невысокие дюны, оказываюсь у шоссе, рядом с деревян-
ной, скромного вида оградой. Отворяю калитку и вхожу в сад с чисто  под-
метенными дорожками. В глубине сада стоит терем с высокой крышей и  рез-
ными наличниками. В нем жил когда-то знаменитый художник П. Теперь здесь
музей.
   Покупаю билет, надеваю на свои кеды мягкие шлепанцы и брожу по  тере-
му.
   Столовая художника. Спальня художника. Летняя  мастерская  художника.
Зимняя мастерская художника. Его мольберт. Его палитра. Его рабочая блу-
за. Его берет. Его трость.
   Фотографии на стенах. Художник с великим Б. Художник  со  знаменитыми
В. и Г. Известные Д., Е. и Ж. в гостиной художника.
   А вот еще одна фотография. Рядом с хозяином  дома  стоят  неизвестные
мне люди, а у его ног на низенькой скамеечке, положив скрещенные  пальцы
на колено, сидит очень знакомая мне красивая дама с удивительно знакомой
прической и в невероятно знакомом платье. С очаровательной улыбкой,  как
ни в чем не бывало, она глядит на меня.
   Ксения!
   Читаю подпись под фотографией: "Художник в окружении своих  друзей  и
почитателей. Стоят слева направо - писатель З., композитор И., скульптор
К., пианист Л. Сидит певица К. В. Брянская.  Снимок  сделан  10  августа
1907 года".
   Стою и, разинув рот, гляжу на Ксюшу.  Подходит  группа  экскурсантов.
Экскурсовод - пожилая, седовласая, благообразного вида женщина -  просит
меня немножко подвинуться и не загораживать экспонат.
   - Десятого августа тысяча девятьсот седьмого года к хозяину дома при-
ехало много друзей. После обеда они совершили прогулку по берегу залива.
Как пишет в своих воспоминаниях скульптор К., погода  в  тот  день  была
изумительная. Все гости и сам художник были в отличном настроении -  шу-
тили, смеялись, рассказывали забавные истории из  своей  жизни,  бросали
камешки в воду - кто дальше. Даже Ксения Владимировна Брянская,  извест-
ная в ту пору певица и редкая красавица, тоже бросала камешки, и  у  нее
это недурно получалосъ. После ужина был устроен небольшой музыкально-ли-
тературный вечер. Писатели читали свои произведения, музыканты играли, а
Брянская великолепно исполнила несколько своих  очень  популярных  тогда
романсов. Гости долго аплодировали и по очереди целовали ей руки, а  хо-
зяин обнял ее и поцеловал в щеку.
   Экскурсия движется дальше. Опять подхожу к фотографии. В Ксюшиных во-
лосах светящаяся точка. Это моя булавка.
   Покинув музей, иду по извилистой  асфальтированной  дорожке  рядом  с
шоссе. Пройдя центр поселка, сворачиваю налево.  Здесь  у  самого  пляжа
стоит низкое невзрачное зданьице небольшого ресторанчика. Ресторанчик не
пользуется успехом у отдыхающих на побережье, в  нем  всегда  малолюдно.
Судя по всему, это предприятие общественного питания нерентабельно и су-
ществует вопреки элементарным законам экономики. Видимо, поэтому я испы-
тываю к нему чувство, похожее на жалость, и, когда бываю в этих  местах,
всегда его посещаю.
   В маленьком зале не более десяти столиков. Занято только три. Под по-
толком медленно вращается пропеллер вентилятора. В углу - крошечная эст-
рада. На ней четыре музыканта в пиджаках цвета утреннего моря после ноч-
ного дождя и певец в смокинге цвета переспелой вишни. Раскачивая плечами
и притоптывая, певец поет в микрофон всем известную, до  отвращения  из-
вестную песню. Посреди зала лениво танцует единственная парочка.
   Подхожу к стойке бара, сажусь на высокий круглый  стульчик  и  изучаю
бутылки, стоящие на витрине. Немолодая, некрасивая, но не лишенная неко-
торой привлекательности барменша смотрит на меня вопросительно.
   - Стакан хереса и бутылку минеральной воды!
   Ловко двигая холеными руками, барменша наливает мне вино и  открывает
бутылку нарзана. Сижу и маленькими глотками потягиваю теплый херес,  за-
пивая его холодным нарзаном. Гляжу на певца, широко разевающего рот,  на
танцующих, плотно прижавшихся друг к другу, на осу, ползущую  по  кромке
моего стакана. Оса явно привлечена запахом спиртного, она не лишена  по-
рочной склонности к алкоголизму. Подняв глаза, встречаю спокойный взгляд
барменши. Снова гляжу на осу. Она предпринимает  попытку  спуститься  по
стенке стакана к хересу. Движения ее осторожны. Усики ее возбужденно ше-
велятся. Вот она подбирается к самой поверхности пахучей жидкости,  пог-
ружает в нее голову и, мгновенно  захмелев,  падает  в  херес,  крыльями
вниз. Энергично двигая лапками и отчаянно жужжа, оса пытается  спастись,
но лишь беспомощно кружится на одном месте. Протягиваю ей соломинку  для
коктейля. Она цепляется за соломинку, взбирается на нее и  сидит  непод-
вижно, недоуменно поводя усиками. Вынимаю соломинку из стакана и сбрасы-
ваю мокрую осу  на  стойку.  Барменша  внимательно  наблюдает  за  моими
действиями. Оса, шатаясь, переваливаясь с боку на бок, ползет по стойке.
   - Налакалась, - произносит барменша спокойно и отрешенно.
   Хлопает входная дверь. Оглядываюсь. В ресторан входят Настя и  Зноби-
шин. Не замечая меня, они усаживаются за отдаленный столик у окна. К ним
подходит официант.
   Вот оно, значит, как!
   Залпом допиваю херес и прошу барменшу налить еще. Оса  уже  просохла,
почти протрезвела и довольно бодро сучит задними лапками.  Взлетев,  она
кружится вокруг стакана и снова садится на его край.
   Ну, это уж слишком! Неужто не нашлось никого другого? Неужто надо бы-
ло заводить шашни непременно со Знобишиным, с  этим  жалким  маляром,  с
этим производителем пошлого ширпотреба, с этим слюнтяем, способным года-
ми таскаться за женщиной, которую от него тошнит? Впрочем, не так уж  ее
тошнит, если она отправилась с ним в кабак, если она решила подарить ему
вечер. А может быть, уже не один вечер подарен Настасьей этому тишайшему
из живописцев? А может быть, и раньше, и всегда одаривала она Знобишина,
а я, кретин, думал, что она меня боготворит, а я, олух, верил в ее  пре-
данность, а я, идиот, ходил с нею в гости к Знобишину! Оса,  между  про-
чим, тоже недурна - один раз уже свалилась в херес, и все равно ее,  ал-
коголичку несчастную, тянет к выпивке!
   На стене бара большое зеркало. В нем отражается зал.  Глядя  в  него,
исподтишка наблюдаю за своими друзьями. Знобишин смотрит  на  Анастасию,
как кот на сметану. А Настя, коварная Настя улыбается ему благосклонно и
обнадеживающе. Нет, это непереносимо! Сейчас я встану и поставлю  Зноби-
шину живописный синяк под глазом! А Настасье скажу, кто она такая и  что
я о ней думаю!.. Но вообще-то, я зря кипячусь. Я же сам  оставил  Настю,
пренебрег ею. Я же люблю Ксению! Какое мне дело до Насти? Почему я  рев-
ную ее к Знобишину? Как собака на сене, право, как  собака.  Знобишин  в
Насте души не чает. Отчего же ей не сходить с ним  разочек  в  ресторан?
Отчего же не снизойти ей до Знобишина? Все-таки он художник... Нет,  как
она смогла, как она посмела? А Знобишину я еще объясню, где раки зимуют!
Воспользовался нашей ссорой - и тут как тут! Долго он ждал этого часа  -
терпеливый! Анастасия Дементьевна, Анастасия Дементьевна!.. Злой я,  од-
нако, - прав Знобишин. Чего плохого он мне сделал? Чего плохого  сделала
мне Настя, которую я так жестоко бросил? В чем она предо  мной  провини-
лась? Три года, а теперь уже почти четыре, я морочил ей  голову!  Четыре
года она ждала и надеялась! Четыре года я ее за нос водил! Скотина! Дав-
но уж следовало ей со Знобишиным... или с кем-нибудь другим...
   А между тем идиотка оса уже снова плавает  в  хересе  кверху  брюхом!
Просто наказанье!
   - У вас найдется чайная ложка? - спрашиваю я у барменши.
   Подцепив осу ложкой, я вышвыриваю ее в открытое окно.
   - Ха, - говорит барменша, - эта оса пьет только херес.  Я  предлагала
ей Крымский красный, Дагестан, Алазанскую Долину, армянский "пять  звез-
дочек" - она и пробовать не стала. А хересом вот нализалась, как  сапож-
ница, в хлам упиласъ.
   - Как вы сказали - в хлам?
   - Да, а что? Не слыхали такого выражения?
   - Нет, первый раз слышу. Надо бы записать. Это выразительно, образно,
метко, оригинально... А как вы думаете, можно сказать: в  хлам  влюблен-
ный?
   - Ха, ха! Конечно можно. Только ведь могут подумать, что этот человек
просто любит хлам.
   - И верно! Как это я не сообразил?
   - А вообще-то любовь посильнее любого хереса и коньяка, -  продолжает
барменша, - посильнее даже медицинского спирта. От  любви  ой-ей-ей  как
дуреют. Разве что под забором не валяются. Но зато другие номера отмачи-
вают. Был у меня один знакомый, Костей его звали. Так он втюрился в меня
кошмарно, именно в хлам. Не в том смысле, что я - хлам, а в том, что  он
от страшнейшей своей любви в хлам превратился. Чего он только не  вытво-
рял, как он только не выкаблучивался! Однажды подарил мне гебе...,  нет,
бегемотенка, маленького бегемотика. Где он его раздобыл, леший знает.  Я
эту зверюгу в зоопарк оттащила, и мне еще тридцатку за  нее  дали.  А  в
другой раз приперся весь разрисованный, как папуас, - и на  лице,  и  на
руках - везде! Я чуть на пол не грохнулась, думала - инфаркт у меня слу-
чится. А после спился, бедняга. Только он не херес пил, конечно, а  чис-
тенькую, без подкраски.
   Знобишин и Настя уже танцуют. Вот и прелестно! Расплачиваюсь,  проща-
юсь с барменшей и выскальзываю из ресторана.
   Уже вечер. В сумерках по пляжу бродят любители  вечерних  прогулок  у
моря. Кто-то купается, плескаясь и громко отфыркиваясь. Далеко,  на  уже
невидимом южном берегу, зажигаются первые огни. Небо в зените еще  зеле-
ное. Оно перечеркнуто оранжевой полосой, оставленной реактивным  самоле-
том. Из ресторана доносится голос певца. Он  что-то  поет  по-английски.
Какой молодец! Он умеет петь по-английски! А Знобишину  я  это  все-таки
припомню!


ГЛАВА ШЕСТАЯ
   В моей руке была одна-единственная роза, лучшая из всех  роз,  прода-
вавшихся на лучшем городском рынке. Поезд опаздывал. На  перроне  собра-
лось много народу. Встречавшие держали в руках букеты. "Не может быть, -
успокаивал я себя, - чтобы все эти люди встречали Ксению. Мало  ли  кого
они встречают!" На вокзале я купил свежую газету и теперь от нечего  де-
лать стал просматривать ее.
   "Сегодня из большого гастрольного турне по городам Поволжья возвраща-
ется наша любимица - Ксения Брянская. Успех гастролей превзошел все ожи-
дания. Волжане еще долго не смогут прийти в себя, потрясенные искусством
бесподобной певицы. В каждом городе Брянскую буквально заваливали цвета-
ми. Полиции с трудом удавалось защитить ее роскошные туалеты от  покуше-
ний терявших рассудок почитателей. Утомленная, но и удовлетворенная сво-
ей поездкой, артистка ответила на вопросы нашего корреспондента в Нижнем
Новгороде. Предлагаем читателям запись состоявшейся беседы.
   Н а ш к о р р.: Вы довольны результатами этих гастролей?
   Б р я н с к а я: О да, натурально, довольна! Такого успеха,  пожалуй,
у меня еще никогда не было. Публика была необычайно щедра на  проявления
симпатии ко мне и моему репертуару. Мне кажется, что я не заслуживаю по-
добной любви.
   Н а ш к о р р.: Скромность, как известно, украшает любой  талант.  Но
ваше дарование столь прекрасно и необычно, что ему не требуются  никакие
украшения. Смею вас заверить, что ваш  успех  вполне  заслужен.  Это  не
только мое личное мнение, но и мнение представляемой мною газеты. Какова
ваша творческая программа на ближайшее время?
   Б р я н с к а я: Сейчас я намерена отдыхать и понемногу готовиться  к
выступлениям на оперной сцене. В конце года я дам  несколько  прощальных
концертов и на долго, а может быть и навсегда, покину эстраду.
   Н а ш к о р р.: Чем вызвано это решение, которое  несомненно  огорчит
публику, обожающую вас как исполнительницу цыганских романсов?
   Б р я н с к а я: Эстрада - все же легкий, развлекательный жанр,  а  к
успеху рано или поздно привыкаешь. Мне хочется попробовать свои  силы  в
области серьезной вокальной музыки.
   Н а ш к о р р.: Какой из городов Поволжья произвел на вас  наибольшее
впечатление?
   Б р я н с к а я: Нижний Новгород. Хотя и Самара  мне  понравилась,  и
Астрахань тоже.
   Н а ш к о р р.: Наша газета от имени своих читателей желает вам новых
триумфов. Спасибо за любезно предоставленное интервью!"
   Вдали показался поезд. Публика забеспокоилась и  стала  выстраиваться
вдоль кромки перрона. Полицейские пытались навести  порядок:  "Подальше,
господа! Чуть подальше! Здесь стоять опасно! Просим немного подальше!"
   Начал накрапывать дождик. Над  толпой  появились  раскрытые  зонтики.
"Черт побери! - подумал я. - У меня же нет с собою зонтика!" Поезд приб-
лижался. Уже хорошо был виден низкорослый паровоз, издававший отрывистые
гудки. Толпа шумела и волновалась. Я был в растерянности:  куда  бежать?
Где остановится второй вагон, в начале перрона или в конце?
   Паровоз был уже совсем близко. Вот он проскочил  мимо  меня.  За  ним
двигался почтовый вагон, далее вагоны с номером 1 и номером 2. Расталки-
вая встречающих, я пошел быстрым шагом рядом со вторым вагоном, стараясь
не отставать и не упускать его из виду, но тотчас же очутился в  плотном
скопище людей. Я делал отчаянные попытки выбраться  из  толпы,  но  меня
сжимали все крепче и все дальше оттирали от края платформы. Второй вагон
был уже далеко. Я разъярился и, схватив за плечо какого-то пожилого гос-
подина с седыми бакенбардами, грубо отпихнул его в сторону.  Возмущенный
господин вцепился в мой рукав.
   - Вы с ума сошли, милостивый государь!
   - Идите вы! - огрызнулся я и, вырвав рукав, спрыгнул на рельсы сосед-
него, свободного, пути. Я бежал по шпалам в сторону вокзала. Полицейские
свистели мне вслед. Поезд остановился. Я снова взобрался на платформу  и
снова стал прорываться к вагону 1 2, из которого уже выходили пассажиры.
Над толпой качались зонтики. Дождь усилился. Плечи  моего  пиджака  были
уже мокры. Прорваться не удавалось. Ксюшины  поклонники  стояли  стеной.
Подпрыгнув, я увидел радостную, разрумянившуюся Ксюшу. Она спускалась по
ступеням вагона. Над нею держали сразу три зонта. Еще раз подпрыгнув,  я
увидел лишь колышущуюся массу черных зонтов.  Вскоре  мне  удалось  про-
биться к выходу на Гончарную, и я выбрался на площадь. У вокзала  в  два
ряда стояли полицейские, которые с трудом сдерживали натиск встречающих.
Показалась Ксения. Она помахала толпе букетом розовых хризантем и, спус-
тившись по ступеням, пропала. Видны были  только  три  зонтика,  которые
медленно плыли по воздуху. Мокрый Александр Третий невозмутимо  наблюдал
за происходящим, тяжко, по-мужичьи усевшись на своем першероне и не  об-
ращая на  дождь  никакого  внимания.  Несколько  колясок  и  автомобилей
отъехали от вокзала и направились в сторону Невского.  Впереди  двигался
отлично знакомый мне экипаж с поднятым  верхом,  влекомый  великолепным,
тонконогим, длинногривым, длиннохвостым жеребцом гнедой масти. На облуч-
ке, столь же величественно, как император, восседал Дмитрий.  И  так  же
как повелитель "всея Великия, Белыя и Малыя", он совершенно  игнорировал
дождь.
   Вода уже хлюпает в моих ботинках. Прячусь в подворотню. Дождь  понем-
ножку унимается. Когда я покидаю свое убежише,  бронзового  монарха  уже
нет. К вокзалу подкатывают такси. По площади,  отражаясь  в  мокром  ас-
фальте, проезжают троллейбусы.
   ...Как же я теперь? Что же мне теперь делать-то? Рохля! Тюфяк! Не су-
мел встретить любимую женщину! Не смог всех распихать, растолкать, расш-
вырять и первым поднести ей свою розу! Ксюша, конечно, изумлена,  обиже-
на, огорчена, опечалена... Если она мне не позвонит - все погибло!
   Клацая зубами от холода, залезаю  в  подошедший  троллейбус.  По  его
стеклам еще течет дождевая вода, а по моей спине вверх и вниз бегают му-
рашки. В довершение ко всему я начинаю икать. Посмотрела бы на меня сей-
час Ксюша! Рассмеялась бы и все мне простила. Или, напротив, сделала  бы
презрительную гримасу и сказала что-нибудь вроде этого: "Как  вы  жалки,
сударь! Как вы слабы и беспомощны! Как вы смешны! Фи, как вы смешны!" И,
с отвращением передернув плечами, она ушла бы навсегда.
   Выходя из троллейбуса, я замечаю, что водитель женщина, и  бросаю  ей
на колени свою розу.
   - Молодой человек, подождите! - кричит она мне вслед.
   Приятно, когда тебя в сорок с лишним лет называют молодым  человеком.
Молодой человек, не кажется ли вам, что вы совершили самую крупную,  са-
мую трагическую оплошность в своей жизни? Такие женщины, как Ксения Вла-
димировна Брянская, подобных выходок не прощают.
   - Господи! - вскрикивает мама, увидев меня на пороге. -  Весь  мокрый
до нитки! И зуб на зуб не попадает! Почему ты не берешь с собою  зонтик,
когда уходишь из дому? Сколько раз я тебе  говорила:  каждый  день  бери
зонтик! Даже если на улице солнце, даже если на небе  ни  облачка!  Ведь
погода может мгновенно перемениться! У нас такой жуткий климат!  Где  ты
шляешься? Тебе только что звонила твоя певица. Спросила, не случилось ли
с тобою чего, не болен ли ты, не уехал ли ты куда по срочным делам. Ска-
зала, что ты обещал ее встретить, а не встретил, и она не знает, что  ей
теперь и думать. Как же ты так? Она ждет, надеется, а ты болтаешься  бог
знает где, да к тому же под дождем без зонтика и без плаща! У  тебя  что
же, третья завелась? Не хватает тебе двух красавиц? Пора бы остепениться
и поумнеть. Экий ты, оказывается, вертопрах!
   Я оправдываюсь:
   - Да встречал же я ее, встречал! Но там такая  собраласъ  толпища!  К
ней никак было не пробиться, никак! Видишь, весь промок, и никакого тол-
ку. Едва в полицию к тому же не угодил, то есть в милицию, конечно.
   - Ты с кем-то подрался? - пугается матушка.
   - Чуть не подрался. И еще бежал по рельсам. Свистели, но, слава богу,
не схватили.
   - Стыдно! - говорит матушка. - В твои-то годы! Как мальчишка! Да ты и
мальчишкой-то был тихим. И вот теперь... Но отчего  же  так  много  было
встречаюших? Это все были родственники и знакомые?
   - Это были поклонники и поклонницы. Ксения очень знаменита, и  у  нее
множество почитателей. Они пронюхали, что она возвращается с  гастролей,
и собрались, будь они прокляты.
   - Странно, - задумчиво произносит матушка.
   - Чего же тут странного? - спрашиваю я.
   - Странно, что раньше я никогда не слышала о ней. И по радио ее пение
не передают, и в телевизоре ее не показывают, и в газетах я про нее  ни-
чего не читала.
   - Погоди, увидишь ты ее в телевизоре, - успокаиваю  я  свою  мать.  -
Вспомнят о ней непременно. Погоди, уже скоро.
   Весь вечер я не нахожу себе места. Весь вечер жду телефонного звонка.
Весь вечер слоняюсь по квартире с потерянным и жалким видом. Беру в руки
книгу и тут же кладу ее на полку. Пытаюсь что-то писать и сразу же  отк-
ладываю авторучку в сторону. Включаю транзистор и через минуту его  вык-
лючаю.
   - А почему ты сам ей не позвонишь? - спрашивает мама.
   - Ей... нельзя позвонить, - отвечаю уклончиво.
   - Отчего же нельзя?
   - У нее... дома нет телефона. Она звонит от соседей.
   - Вот как? - удивляется мама. - Такая знаменитая, и не  может  поста-
вить в своей квартире телефон? Очень странно.
   До двух часов я не ложусь спать, до четырех - не могу уснуть.
   ...Может быть, она задержалась в гостях, или у нее самой сидят  гости
по случаю окончания блистательных гастролей? Неужели и впрямь  катастро-
фа? Она убедилась, что я вполне здоров и никуда не уехал, и разобиделась
окончательно, и разозлилась всерьез, и решила отправить меня к  чертовой
матери, к чертовой бабушке, ко всем чертовым родственникам. Я посмел  не
встретить ее! Весь город ее встречал, все ее встречали! Все, кроме меня!
   Утром просыпаюсь от голоса матушки.
   - Да вставай же, наконец! Спишь, будто мертвый!  Я  даже  испугалась.
Вставай, тебе звонят!
   Вскакиваю, ничего не соображая, еще не проснувшись толком, еще  оста-
ваясь наполовину во сне.
   - Кто, кто звонит? Который теперь час?
   - Она звонит! - шепчет  мама.  -  Уже  десять  часов!  Проспишь  свое
счастье!
   Как всегда, по телефону Ксюшин голос  доносится  откуда-то  с  другой
планеты.
   - Так, так, сударь! Спите, стало быть! Бедная, забытая  вами  женщина
теряет рассудок от недоумения, тревоги, обиды, растерянности,  негодова-
ния и прочих неприятнейших чувств, а вы упиваетесь сновидениями  и  ухом
не ведете? Вчера вечером вы, натурально, позабыв о моем приезде,  решили
немножко кутнуть и веселились от души всю ночь напролет?  Домой  вороти-
лись под утро и до сих пор преспокойненько спите сладчайшим сном правед-
ника! А обманутая вами жертва всю ночь не спала, все думала, что  ей  по
этому поводу думать, все гадала, как понимать ей ваше удивительное пове-
дение, все размышляла, чем ей ответить на ваше коварство!
   - Ну полно, полно, Ксюша! Я уже раздавлен! Пощади, не  добивай  меня,
дай молвить словечко!
   - Молви, недостойный!
   - Я встречал тебя! Доказательства? Изволь! Над тобою несли три зонти-
ка, сразу три зонтика.
   - Ну, положим, про зонтики ты мог узнать из газет. А еще?
   - Еще ты села не в автомобиль, куда тебя, видимо, хотели втолкнуть, а
в свою собственную коляску с Кавалером и Дмитрием. И еще в  тот  момент,
когда ты села, дождь уже начал стихать. Вскоре он и вовсе прекратился.
   - Верно! Откуда ты все это знаешь? Кто-то из твоих друзей видел,  как
меня встречали, и быстренько все тебе рассказал! Натурально, так  оно  и
было!
   - Нет, радость моя. Просто меня к тебе не подпустили твои вконец сбе-
сившиеся обожатели. С самого начала мне не везло. Я не предполагал,  что
тебя будет встречать весь Петербург, и потому не пришел загодя. Когда же
твой вагон проехал мимо меня, это решило все дело. К  вагону  я  уже  не
прорвался. Толпа была так густа и так воодушевлена, что мои усилия ни  к
чему не привели. О, если бы я был Иваном Поддубным! Увы, я типичный  хи-
лый интеллигент - из тех, что склонны презирать грубую мускульную силу и
вульгарную напористость. Вчера в шесть пятнадцать вечера я глубоко сожа-
лел об этом. Ты принадлежишь к тем женщинам,  которых  принято  называть
первоклассными. Такой женщины достоин  только  первоклассный  мужчина  -
сильный, решительный, настойчивый, удачливый и, разумеется, знаменитый.
   - А что делать, если первоклассная женщина влюбится в непервоклассно-
го мужчину?
   - Этого не может быть. Это противоречит законам природы.
   - Ну, стало быть, милый, ты и есть у меня  первоклассный  мужчина!  И
напрасно ты мучишься. Я уже не злюсь, я уже простила, я счастлива, что с
тобой ничего не стряслось, я рада слышать твой голос. Как ты жил без ме-
ня? И увижу ли я, наконец, твою книжку? Умираю от нетерпения.
   - Без тебя жилось мне скверно, радость моя.  Как-то  все  грустилось,
как-то не писалось, не сочинялось, не творилось. О тебе только думалось,
о тебе только мечталось. А книжку ты можешь получить хоть сегодня,  сей-
час же. Приеду к твоему дому. Ты выйдешь на крыльцо, и я, упав пред  то-
бою на колени, положу к стопам твоим свою маленькую, тощенькую, невзрач-
ненькую, жалконькую книжицу. Ты подзовешь швейцара, он подымет ее и  по-
ложит тебе на ладонь. Публика, конечно, соберется. Там, где  ты,  всегда
собирается толпа. Меня оттолкнут в сторону, и я издалека буду с восхище-
нием глядеть, как, стоя на крыльце, ты станешь листать  мою  книжонку  в
окружении своей восторженной, преданной публики.
   - Не иронизируй, милый. Тебе же известно, что восторги публики -  это
мой хлеб, мой воздух, моя жизнь. И если бы не они, ты, быть может, и  не
влюбился бы в меня. Все мужчины тщеславны, а стихотворцы в  особенности.
Но я уже решила - бросаю эстраду. Ты меня убедил, ты меня допек. Ближе к
Рождеству дам два-три последних концерта и удалюсь в оперу. В Нижнем на-
чала разучивать "Кармен". Завтра же еду к профессору Бюркингу  договари-
ваться об уроках вокала. После пасхи на месяц-другой махну в Италию. По-
нюхаю, чему там учат, и послушаю, как там нынче поют. Твои  наставления,
милый, звучат в моих ушах. Я верю в твою мудрость. Ты мой спаситель.  Ты
вытащил меня из трясины легкомысленного полуискусства. "Мой костер в ту-
ма-ане све-етит, искры га-аснут на-а лету..." А законный супруг мой  уже
здесь. Он вполне поправился здоровьем и едва  лишь  прихрамывает.  Дуэль
его не облагоразумила, он все так же неукротим. Как ты помнишь, он  гро-
зился убить нас с тобою, а после застрелиться. Теперь он обещает застре-
лить только меня, как главную виновницу происходящего безобразия и  жен-
щину вполне и окончательно безнравственную. Так что, милый, жизнь моя  в
опасности. Надо мною повис громадный и острющий дамоклов меч. Вся надеж-
да на тебя - авось защитишь. Сегодня я занята и все ближайшие дни -  то-
же. Надо нанести необходимые визиты. Еще - граммофонная  запись.  Еще  -
магазины. Еще - фотоателье. Я давно не фотографировалась, к  тому  же  и
тебе надобно карточку подарить. Еще - финансовые дела. Они у меня  запу-
щены. Еще - благотворительность. Я член сразу трех комитетов. Еще... уже
и забыла. Что-то есть еще. Но завтра днем у меня будет часа полтора сво-
бодного времени. Назначаю тебе свидание ровно в полдень на Троицкой пло-
щади у начала Троицкого моста со стороны Петропавловки. Я люблю это мес-
то. Итак, до завтра, мой бесценный! Ух, как я по тебе соскучилась!
   Весь день я корплю над стихами. К обеду кое-что  начинает  вытанцовы-
ваться. После обеда дело и вовсе идет на лад. Приходит  то  долгожданное
состояние души, которое  несколько  высокопарно  называют  вдохновением.
Столь яростно сопротивлявшиеся слова вдруг сдаются, подымают белый  флаг
и делаются на редкость покорными. Они с готовностью выскакивают из  глу-
бин сознания и становятся точнехонько на то самое место, которое им при-
готовлено. При этом как бы сам собою появляется некий  внутренний  ритм,
все приводящий в порядок. К ужину заканчиваю третье  стихотворение.  Так
же, как и первые два, оно вполне приемлемо.
   Поужинав, выхожу из дому и около часу гуляю по вечерним улицам. Возв-
ращаюсь. Перечитываю новорожденные стихи. Очень прилично!  Даже  превос-
ходно!
   Тут же возникает набросок четвертого стихотворения. Через час оно уже
готово. Оно рождается почти без моей помощи, почти самостоятельно.  И  я
изумляюсь, глядя, как оно рождается.
   Недаром я терзался столько времени. Недаром так долго ничего  у  меня
не получалось! Скопившаяся во мне энергия вырывается наружу.  Я  взрыва-
юсь. Ура, я взрываюсь! Дым, треск, грохот! Все взлетает к небесам!
   Когда дым рассеется, я спушусь в свежую воронку и извлеку  с  ее  дна
листки с машинописным текстом. Они будут еще теплые. Они  будут  пахнуть
дымом. Завтра я преподнесу их Ксюше. Прочитав, она подымет глаза,  влаж-
ные от восторженных слез. И так же, как Настя, она скажет мне:  "Ты  ге-
ний!" И так же, как Насте, я поверю ей. Мне ужасно  захочется  ей  пове-
рить.
   Спать я ложусь в праздничном настроении, с чувством исполненного  ве-
ликого долга.
   На условленное место являюсь в без пяти минут двенадцать. День отмен-
ный. Один из тех слегка застенчивых, женственных дней ранней осени,  ко-
торые городу очень приятны.
   Предо мною пейзаж, написанный неплохим акварелистом. Чистые, прозрач-
ные, чуть блеклые тона мягко соприкасаются друг  с  другом.  В  колорите
господствуют согласие и взаимопонимание. Однако есть и контрасты: на фо-
не ультрамарина тронутой легким ветром Невы горят оранжевые  и  багряные
мазки уже подцвеченных осенью деревьев, а на бледной  лазури  неба  ярко
желтеет золото тонкого шпиля, который держит композицию акварели.  Прав-
да, на переднем плане чего-то не хватает - какого-то живописного пятна.
   Ангел на шпиле, слегка повернутый ветром, вдруг вспыхнул  ослепляюще.
В моих глазах поплыли розовые круги. Опустив глаза, я  заметил  рядом  с
собою на поручне чугунной ограды женскую руку в синей перчатке. Повернув
голову, я увидел профиль Ксении под синей огромной шляпой с  отброшенной
за плечи голубой вуалью.
   - Простите меня, сударыня, - сказал я, немножко помолчав, -  но  ваша
фигура весьма удачно дополнила этот акварельный пейзаж. Именно вас и  не
хватало на переднем плане. Теперь композиция  полностью  уравновесилась.
Кстати, могу поклясться, что где-то мы с вами уже встречались.
   - Простите меня, сударь, - сказала Ксюша, не глядя на меня, - но  мне
тоже кажется, что я вас уже видела, только не  могу  припомнить,  где  и
когда.
   - Позвольте же мне, сударыня, - продолжил я, - рассмотреть вас внима-
тельно. Тогда я, быть может, вспомню, где мы с вами встречались.
   - Позволяю! - произнесла Ксюша царственно и, знакомо приподняв подбо-
родок, поглядела на меня сквозь прищуренные ресницы.
   - А не разрешите ли вы, сударыня, поцеловать вас? - спросил я. - Тог-
да уж я наверняка все припомню.
   - Разрешаю! - прошептала Ксюша и, положив руки мне на плечи,  закрыла
глаза...
   - Мы совсем рассудка лишились! - сказала Ксения, внезапно опомнившись
и отстраняясь от меня. - Обнимаемся на глазах у всего Петербурга!
   Она опустила вуаль, взяла меня под руку, и мы  двинулись  по  дорожке
Александровского сада. Справа, за деревьями, по Каменноостровскому  мед-
ленно ехала Ксюшина коляска. Дмитрий не упускал  нас  из  виду.  Кавалер
выступал гордо и, как всегда, был изящен до невозможности.
   - Ну, рассказывай, рассказывай, как ты скучал без меня, как ты рвался
ко мне душою и телом, как ты тут, бедный, бесился!
   - Да ведь я тебе по телефону почти все рассказал, моя радость!  Могу,
если желаешь, повторить. Это доставит мне удовольствие.
   - Нет, повторять не надо. А пишут ли в газетах о твоей книге?
   - Сейчас еще рано. Надеюсь, что позже будут писать.
   - Натурально, будут! Верю в твой успех, в твою победу. А я все  мучаю
Бизе. Кармен у меня почти готова, но одной ее маловато.  На  днях  начну
репетировать партию Амнерис из "Аиды". С детства мечтаю ее спеть. Боязно
мне, натурально, бросать свои песни. Но ты не сомневайся, милый, - реше-
ние принято, и я буду твердой до конца. Если через два года  публика  не
пожелает ломать кресла на моих оперных спектаклях,  вернусь  к  цыганам.
Заработаю еще немножко деньжат - они ведь нам с  тобой  пригодятся  -  и
после совсем расстанусь с искусством. Предамся заслуженному отдыху и ти-
хой семейной жизни. Буду воспитывать детишек. У нас ведь с  тобой  будут
дети, правда? Купим небольшую усадьбу на берегу реки, той самой глубокой
реки с зелеными берегами. Ты будешь писать стихи и  картины.  Устроим  в
Петербурге твою выставку. К нам станут приезжать наши друзья - писатели,
художники, музыканты.
   - Да, кстати? - вспомнил я. - Ты, Ксюша, кажется, бываешь у П.?
   - Бываю. Он мой поклонник.
   - Тебе по душе его творения?
   - Нет, миленький, мне по душе только твои творения, ты же знаешь.  Но
П. довольно симпатичен. Такой добродушный старичок. Когда я  приезжаю  к
нему на дачу, он не отходит от меня ни на секунду. Чего он только мне не
говорит, каких только эпитетов не употребляет! И все в  высшей  степени:
прекраснейшая, прелестнейшая, талантливейшая, удивительнейшая, бесподоб-
нейшая. И все пальчиком ко мне прикасается. То в плечо ткнет, то  в  ло-
коть, то в коленку.
   - Старый селадон! - проворчал я.
   По другую сторону от проспекта был виден новенький, только что  пост-
роенный особняк, принадлежавший известной балерине.  Рядом  с  особняком
было как-то пусто. Не хватало какой-то высокой, монументальной  построй-
ки. "Мечети еще нет! - сообразил я наконец. - Она появится после". Слева
от нас за высокой оградой белело тоже совсем еще новое здание  Ортопеди-
ческого института с золоченой луковкой церкви. Ксения сказала, кивнув на
Ортопедический:
   - Какая странная архитектура! Только стены да окна. Такой дом, навер-
ное, мог бы придумать и мой Дмитрий.
   - Ты ошибаешься, Ксюша, - возразил я. - Такой дом не  придумает  твой
кучер, и отнюдь не каждый архитектор способен  сейчас  такое  придумать.
Только на первый взгляд это выглядит чрезмерно простым, а на самом  деле
здесь много тонкостей. Их надо уметь разглядеть. Между прочим,  подобной
архитектуре принадлежит будущее.
   - Правда? - удивиласъ Ксения. - А откуда ты это знаешь?
   - Секрет.
   - Даже от меня секрет?
   - Даже от тебя, радость моя, секрет.
   - А ты, оказывается, скрытный!
   Мы уселись на скамью под кустом жасмина с  шариками  ягод,  белевшими
среди еще вполне зеленой листвы. Я вытащил из кармана свою книжку и  ав-
торучку.
   - Ой, что это? -  воскликнула  Ксюша,  пораженная  видом  моей  деше-
венькой, обычнейшей ручки, продающейся в любом канцелярском магазине.
   Я обмер. Значит, авторучка еще не изобретена! Или она  в  России  еще
неизвестна?
   - Это самопишущая автоматическая ручка, - произнес я деланно  спокой-
ным, безмятежным тоном, - ее подарил мне приятель,  который  только  что
вернулся из Америки. Там давно уже пользуются  подобными  приборами  для
письма. Техника развивается неудержимо. Она преподнесет нам  еще  немало
чудес. Уже летают дирижабли и аэропланы, носятся автомобили, к нашим ус-
лугам электрический телеграф, и ты частенько разговариваешь со  мною  по
телефону. Между прочим, отчего ты до сих пор не сообщила мне свой номер?
Временами я испытываю острое желание тебе позвонить.
   - Нет, милый, пока не надо. Наткнешься на Одинцова или  на  прислугу.
До поры до времени нам следует быть  осторожными.  Впрочем,  на  крайний
случай - ты понимаешь - на самый крайний случай  я  назову  тебе  номер.
Вот, запиши: 144-18. (Как мало, однако, было телефонов в Петербурге в ту
пору - всего лишь пять цифр!).
   Я положил на колено книжку, раскрыл ее и, чуть помедлив (надпись  уже
давно была сочинена мною), написал наискось через весь титульный лист:
   "Ксении Владимировне Брянской от самого пламенного поклонника ее  фе-
номенального таланта и самой счастливой жертвы ее непобедимого  очарова-
ния.
   6 сентября 1983 года".
   Прочитав написанное, Ксюша расхохоталась.
   - Очень милая шутка! Шестого сентября  тысяча  девятьсот  восемьдесят
третьего года! Ты отлично запомнил, что говорила я тебе тогда, в  марте,
когда мы ехали по Невскому! А почему ты так помрачнел? Тебе дурно? У те-
бя колики в сердце? Или ты съел что-нибудь несвежее?
   - Ничего, не тревожься, сейчас все пройдет, - буркнул я.  -  Кажется,
моя шутка неуместна. Давай-ка я исправлю дату.
   Я потянулся за книжкой, но Ксения мне ее не отдала.
   - Да что с тобой, миленький мой? Ты так  изящно  пошутил!  Я  оценила
твой тонкий английский юмор. Не следует ничего исправлять. Я-то  уж  за-
помню, что дело было не в восемьдесят третьем, а в девятьсот восьмом.  А
потомки, найдя твою книгу с этим автографом, будут невероятно заинтриго-
ваны, невероятно! Пусть же поломают над  этим  головы  и  придумают  ка-
кую-нибудь ерунду. Например, что ты был человеком из  будущего,  что  ты
приходил ко мне в девятьсот восьмой из восемьдесят третьего, а я  бегала
к тебе из девятьсот  восьмого  в  восемьдесят  третий  -  ха-ха-ха!  Или
что-нибудь еще такое же, в духе  Жюля  Верна  и  Уэллса.  Тебе  нравится
Уэллс?
   - Погляди-ка, Ксюша, Дмитрий, кажется, уснул, - сказал я, взглянув на
неподвижную коляску. Кучер поник головой, и вожжи в его руках провисли.
   - Не беспокойся, милый! Дмитрий, даже когда спит, все видит. Редкост-
ный человек.
   Мы встали и пошли по дорожке дальше. Дмитрий  тотчас  поднял  голову,
подтянул вожжи, и экипаж тронулся с места. Прошедший трамвай на  секунду
скрыл его от нас.
   - Вот видишь! - торжествовала Ксения. - Плохих кучеров не держим!
   - Да, чудеса! - улыбнулся я. - Не кучер, а сокровище.
   - Моим сокровищам счету нет! - засмеялась Ксюша.  -  Забыла  сообщить
тебе, милый, что Корецкие - помнишь ту парочку на автомобиле в  Ялте?  -
приглашают нас на ужин через неделю в субботу. Они  сказали,  что  будут
крайне польщены, если ты соблаговолишь, если удостоишь их,  если  будешь
так любезен и тому подобное. Так что, пожалуйста, пожертвуй мне, а заод-
но и Корецким, этот субботний вечер. У них бывает сам Р. В  субботу  он,
видимо, тоже будет. Вообще, их посещают незаурядные люди. Но где же пос-
вященные мне стихи? Говорил ведь, что при первой же встрече в Питере...
   - Прости, моя радость. Они давно готовы, но сегодня утром я вдруг об-
наружил в них некоторые погрешности. Подожди еще  чуточку.  Мне  хочется
подарить тебе нечто вполне совершенное, чем я мог бы гордиться.
   Ксюша недоверчиво взглянула на меня сквозь вуаль.
   - Ладно, я тебе верю, обманщик.
   У Народного дома мы подошли к коляске. Дмитрий стянул с головы  шапку
и поклонился. Я приподнял шляпу. Опираясь о мою руку, Ксения поднялась в
экипаж, уселась на сиденье и расправила на коленях платье. Оно было  та-
кое же синее, как шляпа и перчатки. "Как идет ей синее! - подумал  я.  -
Впрочем, ей все к лицу". Ксюша послала мне воздушный  поцелуй.  Коляска,
покачиваясь, двинулась по Введенской к Большому проспекту. Верх был опу-
щен.
   Всю неделю Ксения была занята. Два раза она звонила и  справлялась  о
моем самочувствии, спрашивала, не нападает  ли  на  меня  эта  внезапная
мрачность. Всю неделю я пребываю в нерешительности: идти мне к  Корецким
или не идти? Визит этот для меня опасен. Что за люди там соберутся и как
они меня воспримут? Какое впечатление произведет на меня живой  Р.,  чье
творчество я хорошо знаю и высоко ценю? Как вести мне себя  в  этом  об-
ществе? Что-нибудь могу ляпнуть и всех ошарашу, всех напугаю. Примут ме-
ня за мистика-провидца или за душевнобольного. А если буду держать  язык
за зубами, сочтут меня дураком и невеждой, и Ксюша будет оскорблена.  Но
соблазн очутиться в компании петербургских  интеллигентов  начала  века,
услышать их разговоры о литературе, искусстве, о вероятном будущем  Рос-
сии все же победил.
   Большой доходный дом добротной, но чрезмерно многословной архитектуры
самого конца прошлого века. Швейцар, склонясь в  поклоне,  открыл  перед
нами массивную дверь парадного. Вошли в чистый вестибюль с большим  зер-
калом и камином. В камине горели дрова. "Зачем топят? - подумал я. - Еще
ведь не холодно. Осень стоит теплая и довольно сухая.  Впрочем,  приятно
смотреть на камин, когда в нем горят дрова". По застланной ковровой  до-
рожкой лестнице поднялись на второй этаж. Дверь квартиры открыла  девица
в белом фартуке и с белой наколкой на волосах. В прихожую  выплыла,  ра-
достно улыбаясь и простирая к нам полные, голые до плеча руки,  прелест-
ная Аделаида Павловна.
   - Как я рада вас видеть, господа! Как я счастлива! Как это мило с ва-
шей стороны, что вы соблаговолили прийти, что вы удостоили нас своим по-
сещением, что вы оказались столь любезны и нашли время... Извольте  раз-
деваться! Прасковья, помоги гостям!
   Аделаида Павловна повела нас в глубь квартиры. Когда мы вошли в  гос-
тиную, к нам бросился розовый от удовольствия хозяин дома.
   - Наконец-то! Наконец-то! А мы уж думали, грешным делом, что  роковые
обстоятельства... Чудесно! Чудесно! Чудесно!
   Адвокат надолго приник к Ксюшиным пальцам. После он ласково, по-женс-
ки, пожал мне руку.
   Нас представили гостям. Здесь были присяжный поверенный  с  супругой,
отставной адмирал без супруги (видимо, вдовец), владелец спичечной  фаб-
рики с супругой и актер императорских театров без супруги (наверное, хо-
лостяк). "Самого Р." еще не было. Но вскоре он позвонил. С ним  разгова-
ривала хозяйка. Из прихожей доносился ее голос.
   - Вы нас просто убиваете!.. Я непременно, непременно  заболею  завтра
от огорчения... Мы так надеялись, и наши гости были бы так  рады...  Да,
да, они уже собрались... Ну что вы, что вы!.. Ну полно!.. Ах,  несомнен-
но, вне всякого сомнения!.. Да неужели? Что вы говорите!.. Ах, какая жа-
лость!.. Да, да, телефонируйте нам!.. Непременно, непременно  передам!..
Благодарю вас!
   Окончив несколько затянувшийся разговор, хозяйка пригласила гостей  к
столу. В столовой возвышался гигантский, сплошь  покрытый  резьбой  сла-
вянский буфет, почти такой же, как в трактире Ковыряхина. С потолка све-
шивалась не менее монументальная и в таком же  стиле  люстра.  На  столе
поблескивали фарфор, хрусталь и серебро.
   Нас с Ксенией усадили напротив фабриканта и его жены - миленькой  мо-
лоденькой зеленоглазой блондинки.
   Начали с закусок. Мужчины стали пить водку. Больше  всех  пил  актер.
Пил и вроде бы не пьянел. Потом подали форель по-польски. Женщины приня-
лись за сухое вино. Мужчины не оставляли водку. Не пил  только  адмирал.
Когда появился горячий ростбиф, за столом было уже шумно и беспорядочно.
   - Господа! Господа! - кричала хозяйка. - Прошу обратить ваше благоск-
лонное внимание на ростбиф! Я  приготовила  его  почти  собственноручно!
Честное слово, господа! Николя, не правда ли, я зажарила его  почти  са-
мостоятельно? Ты слышишь, Николя?  Подтверди,  пожалуйста,  что  я  одна
справилась с ростбифом!
   Горничная разливала гостям красное вино.  Кажется,  это  было  бордо.
Ксюша ничего не пила, непрерывно улыбалась, щурилась и разглядывала  си-
дящих за столом. Уже изрядно выпивший актер поднялся со стула и постучал
вилкой по хрустальному бокалу. Стало чуть потише.
   - Медам э-э-э месье! Я предлагаю тост во здравие присутствующей среди
нас великой певицы Ксении Брянской! Она покорила всех, господа! Всю Рос-
сию! Она... она непостижимо талантлива! Она неподражаема! Она  бесподоб-
на! Она... Да что там говорить, господа! Ура!
   Все нестройно прокричали "ура" и полезли  чокаться  с  Ксенией.  Ужин
продолжался. До меня донеслись обрывки разговора.
   - Художественный уже на закате. Его лучезарный полдень уже  позади...
Метод Станиславского превратился в канон и стал веригами для  актеров...
Театр Станиславского - это театр Чехова, только Чехова... Ибсен,  Метер-
линк, Горький, Леонид Андреев - все это Художественному не  по  зубам...
Москвин, конечно, талантливее Качалова. Качалов - Нарцисс. На  сцене  он
сам собою упивается. Его жесты благородны до пошлости, его голос  красив
до отвращения...
   - Система Станиславского вообще сомнительна! - заявил я с апломбом. -
Это отъявленный натурализм! Все эти сверчки по углам и шорохи  дождя  на
крыше - дешевые эффекты, предназначенные для людей, кототые не понимают,
что такое подлинное искусство сцены! Глубокоуважаемый Константин Сергее-
вич упорно пытается изгнать театр из театра,  норовит  растворить  столь
естественную и необходимую театральную условность  в  приземленности,  в
мелочах, в жалком мусоре скучного быта. Абсурдная позиция! Без условнос-
ти нет искусства вообще и театра тем более! Театр - это  не  жизнь,  это
нечто иное. Если вам нравится, как трещат сверчки, слушайте их в натуре,
на даче или в деревне. Это обойдется вам вполне бесплатно, и вы не буде-
те понапрасну занимать кресло в партере или в бельэтаже. Его займет тот,
кто приходит в театр на зрелище, на чудо, на праздник. Крупнейший режис-
сер наших дней - Мейерхольд. Он на верном пути. Он видит, слышит и  ощу-
шает современность!
   Смущенные моей горячностью, гости притихли. После они потихоньку ста-
ли выбираться из-за стола и разбредаться по квартире. Ксюша  поглядывала
на меня с тревогой.
   Постепенно все собрались в кабинете хозяина. Ксения уселась в  глубо-
кое кожаное кресло. Я пристроился рядом.
   - Был я давеча на выставке, - начал новую тему Николай Адамович, - и,
знаете, господа, получил большое удовольствие. Что ни говорите, а  новое
наше искусство волнует и убеждает. Все эти филиппики  против  декаданса,
все эти крики и улюлюканье проистекают от чрезмерной  самоуверенности  и
недостаточной эстетической  чуткости.  Восприятие  современной  живописи
требует особой гибкости души и высокой изощренной культуры,  чего,  увы,
многим нашим соотечественникам явно не хватает. Далеко не каждый  спосо-
бен оценить утонченность Сомова, Бакста и Головина. Но тем, кто  способ-
ны, открывается мир неизреченной красоты. Особенно - Бакст. Какой артис-
тизм! Какая фантазия! Какие линии! Какое изящество!
   - Все это уже устарело, - не удержался я, - все это только для нашего
русского потребления. У французов уже давно - Ван  Гог,  Гоген,  Сезанн.
Теперь вот Матисс, Пикассо, Брак. А мы все барахтаемся в мирискусничест-
ве и принимаем его за последнее слово в живописи. Среди наших художников
нет гениев, только таланты. Вот разве что Врубель.
   Все опять притихли. Мой экстремизм явно эпатировал приличное  общест-
во. Ксения встала, взяла меня под руку и отвела к окну.
   - Милый, ты слишком возбужден, ты говоришь чрезмерно  запальчиво,  ты
никому слова сказать не даешь, - шептала она. - Успокойся, милый! У тебя
интересные, смелые мысли, но не следует навязывать окружающим свое  мне-
ние. Пусть каждый думает что хочет. Разве я не права?
   - Да, не права. Ты привела меня к посредственным  людям  и  требуешь,
чтобы я тоже выглядел посредственным.
   - Ну полно, милый, полно! Я прошу тебя  лишь  быть  чуточку  помягче.
Свой интеллект ты ведь можешь продемонстрировать и более деликатно.
   Тут, как я и ожидал, все стали упрашивать Ксюшу что-нибудь спеть. Она
согласилась. Компания вернулась в гостиную, к роялю.  Ксюша  спела  пару
романсов и только что разученную арию Кармен из второго акта. Аккомпани-
ровала, и очень прилично, Аделаида Павловна. Романсы были вполне хороши,
а Кармен оказалась несколько грубоватой, оказалась слишком  цыганкой.  Я
не сказал этого Ксении, тем более что все гости выражали бурное восхище-
ние.
   За десертом, когда гости пили кофе с шартрезом, ко мне подсела  зеле-
ноглазая фабрикантша.
   - Вы мыслите очень своеобразно, - сказала она, - вы оригинальный  че-
ловек! Мне понравились ваши замечания о Станиславском.  Ведь  сверчок  -
это действительно по-детски. Театр, по моему мнению, как и  любое  худо-
жество, должен держаться на идее, на своеобразии мироошущения, а  не  на
деталях, не на мелочном изыске. Мне тоже по  душе  Мейерхольд.  Уверена,
что в ближайшем будущем Россия сможет гордиться его театром.
   - Как приятно найти в вашем лице единомышленницу! - сказал я и  поце-
ловал своей собеседнице худенькую, почти прозрачную руку.
   Часов в одиннадцать мы покинули Корецких. Спускаясь по лестнице и са-
дясь в коляску, Ксюша не проронила ни слова. Когда уселись, коляска  ос-
тавалась неподвижной. С минуту просидели в тишине.
   - Ну что же ты, Дмитрий? - сказала наконец Ксения раздраженно.
   - А куда прикажете, барыня? - пробасил кучер.
   - То есть как это - куда? Домой!
   - А куда домой-то изволите?
   - Ко мне домой, Дмитрий! - сказал я, повеселев от свежего  воздуха  и
ощутив какую-то особую, бодрую, сладостную уверенность в себе.
   - Не слушай барина, Дмитрий! Едем! Барин меня провожает! - произнесла
Ксюша злым голосом.
   - Не слушай барыню, Дмитрий, - сказал я, подражая Ксюшиной интонации,
- вези нас ко мне. Ты знаешь, как ехать.
   Коляска по-прежнему не двигалась.
   - Почему мы стоим? - спросила Ксюша. - В чем, собственно, дело?
   - А неведомо, куда путь держать, - прогудел добродушно кучер.
   - Но я же сказала тебе  русским  языком,  куда  ехать!  Ты  понимаешь
по-русски?
   - Как не понимать. Чай, в России родился.
   - Тогда трогай!
   - А барин велит ехать на Васильевский!
   - Ты кому служишь, Дмитрий, барину или мне?
   - Вестимо, вам. Но барин-то не чужой.
   - Ну надо же! Мой собственный кучер уже не подчиняется мне!  -  воск-
ликнула Ксюша с трагическим изумлением.
   - Да, сегодня вечером твой кучер слушается только меня,  -  заявил  я
все с той же веселой, почти развязной уверенностью. - Дмитрий,  слышишь?
Поворачивай на Васильевский!
   Всю дорогу Ксюша дулась и на меня не глядела. Пытался было  взять  ее
руку - ничего не получилось. Попробовал обнять за плечи - ничего не выш-
ло.
   Остановились у моего парадного. Я выбрался из коляски.  Ксюша  сидела
не шевелясь, как каменная.
   Обошел коляску, взял Ксюшу на руки и понес ее к лифту.
   - Куда ты меня тащишь? Я желаю домой!
   Поставил ее на ноги и легонько втолкнул в кабину.
   - Это насилие! Ты просто разбойник с большой дороги! Сейчас я закричу
и позову полицию!
   Отперев дверь квартиры, снова подхватил Ксению на  руки,  внес  ее  в
прихожую, снял с нее пальто и шляпу, после чего повел ее дальше, в  ком-
нату, и усадил в свое любимое кресло. Сел на пол рядышком и стал  сквозь
юбку целовать ее колени.
   - Не прикасайся ко мне! От любой смазливенькой блондинки у тебя  кру-
жится голова! Меня ты весь вечер просто не замечал!
   - Ну что ты такое говоришь, радость моя! Ведь это даже не преувеличе-
ние, это настоящая ложь! Весь вечер я был около тебя! Весь вечер  глядел
на тебя, любовался тобою! И неужели я должен шарахаться от каждой  блон-
динки, даже если она неглупа и способна чувствовать искусство?
   - Вот именно! Она способна чувствовать искусство! Пошлое женское  ко-
кетство, банальнейшее притворство ты принимаешь за проявление образован-
ности и высших духовных запросов! Представляю, что ты думаешь обо мне, о
моей плебейской манере пения и о моей пустоголовой публике! Похоже,  что
ты просто считаешь меня недалекой. Мол, Бог дал ей голосок, да умом ода-
рить запамятовал. Дура дурой, и поет черт знает что!
   - Ну хватит, Ксюша! Перестань говорить обо мне такие гадости! Ты поч-
ти оскорбляешь меня.
   - А ты не оскорбляешь меня, кидаясь на первых повстречавшихся блонди-
нок?
   - Ну ладно, Ксения, я виноват, я прошу у тебя прощении, я прошу у те-
бя снисхождения, я взываю к твоему великодушию, к твоей доброте, к твое-
му благородству! Прости, прости меня, моя радость! Сейчас я спущусь вниз
и велю Дмитрию, чтобы он ехал домой и вернулся утром. Не торчать же  ему
всю ночь у моего парадного?
   - Не утруждай себя. Дмитрий и сам сообразит, что ему  делать.  Но  ты
сегодня был хорош! Устроил скандал в  приличном  доме,  почти  соблазнил
совсем неизвестную тебе молодую и вполне порядочную даму, насильно  увез
к себе другую даму, не слишком молодую, но, в  общем-то,  тоже  довольно
порядочную... Как много сделано за один короткий вечер!  Какая  энергия!
Какой напор! Какая уверенность в себе!
   Утром, когда мы завтракали, отлично выглядевшая и какая-то вся светя-
щаяся Ксюша вдруг хохотнула.
   - Вообще-то, миленький мой, ты молодец! Ловко ты утер нос  всем  этим
нудным господам. А блондиночка и вправду  была  прехорошенькая.  У  тебя
есть вкус!
   - Чуть не позабыл! - спохватился я. Взяв с письменного стола листки с
посвященными Ксении стихами, я положил их ей на колени.
   - О, спасибо, милый! Спасибо, мой хороший! Спасибо!
   Обхватив мою голову руками, Ксюша крепко меня поцеловала.
   - А скажи мне, голубчик,  отчего  не  знакомишь  ты  меня  со  своими
друзьями? У тебя небось умные, интеллигентные, одаренные друзья и ты бы-
ваешь в интересных домах?
   - Разумеется, радость моя, у меня есть достойные друзья. Но я боюсь.
   - Чего же ты боишься? Разве ты можешь чего-нибудь бояться?  Ты  же  у
меня неробкий!
   - Я боюсь того эффекта, который ты производишь, появляясь в любом об-
ществе, в особенности в обществе людей о тебе знающих, но  видящих  тебя
впервые. Прежде всего у меня вызывает опасения реакция наиболее  нервных
представителей сильного пола. Увидев тебя, как я уже успел заметить, они
слегка заболевают, чуть-чуть трогаются умом. При этом их поведение может
стать несколько эксцентричным и даже опасным.
   - Ха-ха-ха! Ты ревнуешь меня ко всем мужчинам сразу! Это великолепно!
Значит, любишь меня по-настоящему! И все-таки нельзя же держать  меня  в
клетке! К тому же восторженные взгляды мужчин должны доставлять тебе не-
которое удовлетворение: стало быть, я привлекательна и незаурядна.
   - Хорошо, Ксюша. Мы нанесем визит одному художнику. Признаться, он не
очень умен и не чрезмерно талантлив, но он твой  давнишний  поклонник  и
будет счастлив с тобою познакомиться. Да, это идея - мы пойдем в гости в
Знобишину!
   - Я готова, милый. Прямо сейчас, утром, мы и отправимся к нему?
   - Нет. Позвони мне, пожалуйста, через день-другой, и мы договоримся.
   Посещение знобишинской мастерской пришлось отложить. Вечером того  же
дня, который столь счастливо начался в моей комнате, позвонила Ксения и,
задыхаясь от волнения, сказала, что Одинцов покушался  на  самоубийство,
что, как сообщила прислуга, он всю ночь не спал и ходил по  квартире,  а
едва дождавшись ее, он устроил дикую сцену ревности, обозвал ее страшны-
ми словами, ударил по щеке и пригрозил смертью, а она заявила  ему,  что
он ей противен и их брак должен быть немедленно  расторгнут;  что  после
обеда он заперся в кабинете, сжег на спиртовке какие-то бумаги и,  напи-
сав записку стандартного содержания: "Прошу никого не винить", - выстре-
лил себе в грудь, что убить себя ему, однако, не удалось - пуля  пробила
плечо, не задев сердце, и сейчас он лежит в  клинике  Военно-медицинской
академии, что она в полнейшем смятении и просто не знает, не  знает,  не
знает, что ей теперь делать, что она умоляет меня не тревожить ее недели
две, так как ей необходимо прийти в себя, что все  это  ужасно,  ужасно,
ужасно - просто кошмар какой-то, что она несчастнейшая женщина и  некому
ее пожалеть, некому ей помочь, некому сказать ей доброе слово  утешения,
что все мужчины - чудовищные эгоисты и им доставляют извращенное наслаж-
дение душевные терзания бедных женщин, что жизнь вообще премерзкая  шту-
ка, и Одинцов, натурально, был прав, пытаясь избавиться  от  жизни,  что
она, певица Ксения Брянская, великая грешница и молит Всевышнего о  про-
щении, что никакие блага не даются нам даром, и весь этот ад - плата  за
славу и богатство, что она еще мало заплатила - придется платить больше.
А я ей сказал, что следует взять себя в руки, что все это, конечно,  пе-
чально, но Одинцов, слава богу, жив, и поэтому не стоит впадать в  отча-
янье, что она отнюдь не несчастнейшая женщина на свете, и есть  кому  ее
пожалеть и сказать ей слово утешения, что мужчины, конечно,  не  внушают
доверия, но не все они отвратительные эгоисты и не все они  наслаждаются
душевными муками женщин, что жизнь и впрямь штука сомнительная, но  пре-
мерзкой назвать ее я бы поостерегся, а избавляться от нее из-за  неудач-
ной любви - мальчишество, что певицу Ксению Брянскую вряд ли стоит назы-
вать грешницей, ибо причиной ее предосудительного с точки зрения христи-
анской морали поведения является не порочное влечение, а  подлинная  лю-
бовь, что все происходящее, хотя и достаточно трагично, мало  похоже  на
ад, а мысли о плате за славу и богатство надо  немедленно  выбросить  из
головы по причине их вредности и полной несостоятельности - было и  есть
немало людей, которые за то и за другое ровным  счетом  ничегошеньки  не
заплатили, что я ее люблю и не позволю ей погибнуть, даже если ей  этого
страсть как захочется, что надо поскорее развестись с Одинцовым, и все.
   К Знобишину мы отправились в конце октября. Договариваясь  с  ним  по
телефону, я намекаю, что приду не один, а с дамой, о которой он  кое-что
знает, но видел ее лишь однажды, да и то мельком. Заинтригованный Зноби-
шин уверяет меня, что будет ждать нас с нетерпением и постарается произ-
вести на даму наиблагоприятнейшее  впечатление.  Все  дальнейшее  горько
вспоминать. Я едва не погубил человека, едва не стал преступником.
   Когда мы ехали на извозчике, я доверительно сообщил Ксении,  что  мой
знакомый живописец большой чудак и обожает самые грязные черные  лестни-
цы, а парадных лестниц он просто терпеть не может.
   - Опасаюсь, - сказал я, - что ты будешь шокирована  теми  задворками,
на которых он ютится.
   - Не опасайся, милый, - успокоила меня моя возлюбленная. - Я ведь  не
чистопородная дворянка. Если бы я рассказала тебе о своем детстве, ты бы
мне не поверил, сказал бы: "Вруша ты, оказывается, моя радость!"
   Когда прошли второй двор знобишинского дома, Ксюша заметила,  что  он
грязноват, но это вполне терпимо, однако странно,  что  нигде  не  видно
дров.
   - Не успели еще закупить, - спокойно отпарировал я, - до зимы еще ме-
сяц. А прошлогодний запас, вероятно, сожгли без остатка.
   Еще ее поразило обилие кошек.
   - Откуда они взялись? Никогда в жизни не видела столько кошек  сразу!
Их тут целые стаи! И все такие чистенькие, толстенькие! Где они  питают-
ся?
   - На помойке, - ответил я. - Впрочем, их  подкармливают  сердобольные
старушки, те самые, которые заботятся о голубях на церковных папертях.
   Когда мы добрались до третьего двора, Ксюша немножко  погрустнела,  а
когда вступили на знобишинскую лестницу, она широко открыла глаза и  за-
жала пальцами нос. Когда же мы подымались, она то и дело брезгливо  мор-
щилась и приподымала юбки.
   - Да-а! - сказала она запыхавшись, когда мы остановились у двери мас-
терской. - В самом деле трущоба редкостная! Такой лестницы я не  видыва-
ла!
   Я нервничал. Меня стала пугать предстоящая встреча Знобишина с Ксени-
ей. Но то, что случилось далее, превзошло самые мрачные мои ожидания.
   Вначале Знобишин не разглядел Ксюшу в полумраке лестницы и скудно ос-
вещенной прихожей. После он некоторое время как  бы  побаивался  на  нее
взглянуть. То и дело по-старомодному расшаркиваясь,  приторно  улыбаясь,
потирая руки и произнося ненужные, ничего не значащие словечки  -  ну-с,
так-с, вот-с, мда-а, чудненько, славненько, - он что-то ставил на  стол,
стучал посудой, звенел вилками и ножами и ежеминутно исчезал в своей ку-
хоньке.
   Мы с Ксюшей бродили по мастерской и рассматривали картины.
   - Неплохо! - говорила она. - И вот это красиво, и это хорошо. Знаешь,
милый, полотна твоего друга напоминают мне вещи моего поклонника П. Твой
друг не учился у него, случайно?
   - В некотором роде учился.
   - Как это - в некотором роде?
   - Дело в том, что мой друг разделяет взгляды П. на искусство и  стоит
с ним, как выражаются теоретики, на одной творческой  платформе.  Несом-
ненно, что П. гораздо одареннее моего друга и сам додумался до того, что
Знобишин у него простодушно позаимствовал, считая, между прочим, по при-
чине того же простодушия, все позаимствованное совершенно своим.
   - А вот и я! - воскликнула Ксюша, увидев в шкафу за стеклом свою  фо-
тографию. - Непонятно только, почему карточка так выцвела? Я  же  снима-
лась в прошлом году...
   - Мне очень нравится эта фотография, - признался я, - ты здесь безум-
но хороша!
   - Прекрасно! - обрадовалась Ксения. - Я подарю тебе точно такую же! У
тебя же нет ни одной моей фотокарточки.
   Когда мы устроились за столом, свет от лампы упал на лицо Ксюши. Зно-
бишин замер. Глаза его побелели, как у Иоанна Грозного на известном  по-
лотне Репина. Что-то треснуло, лопнуло, оборвалось в бедняге  Знобишине,
и я понял, что совершил непоправимую ошибку.
   - Что вы на меня так смотрите? - озабоченно и даже испуганно спросила
гостья хозяина.
   - Д-д-да нет, н-ничего, - заикаясь ответил тот и перевел свой  жуткий
взгляд на тарелку с бужениной, н-н-нет, нет, н-ничего, н-не об-об-ращай-
те в-внимания.
   Стали пить и есть. Знобишин не отрывал глаз от буженины, но, кажется,
ничего не видел.
   "Дело дрянь, - подумал я, - совсем дрянь дело. Сказать, что мы  торо-
пимся, что зашли только на минутку, попрощаться  и  уйти?  Что  подумает
Ксения? Она подумает, что связалась с компанией идиотов. Один весь  тря-
сется, на нее глядя, а у другого семь пятниц на неделе".
   Через полчаса Знобишин вроде бы  немножко  освоился,  заикание  почти
прошло, и глаза стали вполне человеческими. Но появился  новый  зловещий
симптом - при каждом слове мой приятель стал противно хихикать, чего ра-
нее с ним никогда не случалось.
   - Честный, спокойный, хи-хи, реализм имеет  сейчас  такое  же  право,
хи-хи, на существование, как и прочие, хи-хи-хи, течения современной жи-
вописи. Непредвзятое, объективное и слегка  наивное,  хи-хи,  восприятие
мира позволяло малым голландцам, например, хи-хи-хи, создавать бессмерт-
ные, хи-хи, шедевры...
   "Как тогда, в марте, в том больном бреду! - со страхом подумал  я.  -
Как те наглецы, что вломились в мою комнату и,  рассевшись  где  попало,
стали бессмысленно хихикать... И Ковыряхин, помню, был с ними".
   Увидев висящую на стене гитару, Ксюша обрадовалась, взяла ее в руки и
задумчиво провела пальцами по струнам. Спросив, не играет ли кто из при-
сутствующих на гитаре, и выяснив, что, к несчастью, никто не умеет этого
делатъ, она с сожалением вздохнула и заявила, что в таком случае ей при-
дется себе самой аккомпанировать, а играет она "еле-еле".
   Поудобнее расположившись в кресле павловских времен, она очень сносно
сыграла вступление и стала петь негромко, вполсилы.
   Тихим вечером, долго молчанье храня, Мы сидели с  тобой  над  широкой
рекой, А потом ты сказал мне, что любишь меня, И тихонько мой локон пот-
рогал рукой.
   Ты сказал мне: "Я жить без тебя не могу!" А внизу, под обрывом, стру-
илась река. Мы сидели вдвоем на крутом берегу, И над нами куда-то ползли
облака.
   Я с тревогой посмотрел в лицо несчастного Знобишина. Так и есть -  он
опять стал похож на Иоанна, только что совершившего детоубийство. Я даже
рассердился на Ксюшу: "Черт дернул ее запеть! Не хватало нам  только  ее
романсов! Вечно я попадаю с ней в какие-то истории!  То  мне  приходится
отбивать ее у озверевших поклонниц, то прятать от бесцеремонных  поклон-
ников, то драться на дуэли с ее законным мужем, то спасать своих  знако-
мых от ее чудовищного обаяния".
   Мы вышли из мастерской.
   - Твой Знобишин приличный художник, правда? Ему, натурально, не  хра-
тает смелости, но он... как-то подозрительно держался. Мне даже  почуди-
лось, прости меня, милый, что он не вполне здоров... психически.
   - Вот, вот! Я же говорил тебе, моя радость, что возить тебя к друзьям
опасно. Боюсь, все они поголовно будут терять от тебя рассудок.
   - Неужели я произвожу такое убийственное впечатление?
   - Не убийственное, а умопомрачительное. Знобишин на время  помрачился
умом, увидев тебя живую.
   - А разве я уже покойница?
   Проглотив слюну и кашлянув, я промямлил:
   - Нет, Ксюша, ты живехонька... Во всяком случае о твоей смерти...
   Произнеся эти слова, я содрогнулся и умолк.
   - Ну, что же ты замолчал? Продолжай! Ты, кажется, хотел сказать,  что
о моих похоронах пока что не было никаких слухов и это дает тебе основа-
ние предполагать, что я еще жива? Мрачный юмор!
   - Прости, моя радость. Юмор получился  действительно  мрачноватым.  Я
хотел сказать, что Знобишин видел тебя до сих пор только на фотографиях,
а тут ты предстала пред ним во всем блеске своего живого очарования. На-
деюсь, что у него всего лишь легкое нервное расстройство, которое  скоро
пройдет.
   - Да, - сказала Ксюша с глубоким вздохом, -  я  вредоносное,  роковое
существо. Я приношу несчастье. Ты из-за меня едва не был убит на  дуэли.
Одинцов из-за меня уже дважды был ранен. Знобишин из-за меня может  уго-
дить в сумасшедший дом. Не из-за меня ли и  холера  началась  на  Волге?
Между прочим - я тебе об этом не писала, не хотелось писать - в Астраха-
ни на моем концерте застрелился один гимназист, милый невинный юноша  из
хорошей интеллигентной семьи. Мне его показали. В гробу лежал как  живой
и даже как бы улыбался. Говорили, что он был очень впечатлителен. Я  три
дня ревела и молилась. В конце концов и меня кто-нибудь убьет.  И  поде-
лом.
   Вечером, тревожась все больше и больше, звоню Знобишину. В мастерской
его нет. Звоню к нему на квартиру. Его сестра с плачем рассказывает, что
он увезен в психиатрическую больницу - с ним творятся странные вещи. Мне
удается выяснить, что к больному сейчас никого не пускают, но можно  по-
беседовать с лечащим врачом.
   "Подлец! - говорю я себе. - Ведь ты же знал, что при виде Ксении Зно-
бишин может свихнуться! Но ты, жалкий самолюбец,  не  мог  простить  ему
Настю и прельстился возможностью красивой и легкой мести. Вот ты  отомс-
тил. И что же? Где она - радость мщения?"
   Врач-психиатр еще совсем молодой человек с  черной,  как  у  Дмитрия,
лохматой бородой и с умными черными глазами.  Взгляд  его  внимателен  и
спокоен. Вероятно, все люди представляются ему безумцами, и он наблюдает
за ними с профессиональным интересом, отмечая разные степени  и  оттенки
безумия. Любопытно, к какой категории он отнесет пока еще легкие, но не-
сомненно существующие отклонения в моей психике?
   Пальцы врача вертят карандаш, который хорошо, остро заточен. В остро-
те карандаша есть нечто хирургическое. Он  вызывает  предчувствие  боли.
Врач говорит медленно, с паузами, как бы раздумывая над каждым словом.
   - Это неопасно. Все симптомы указывают на то, что заболевание  проте-
кает в легкой форме. Временные патологические отклонения нас не  пугают.
Через несколько недель  психика  больного  вернется  к  норме.  Причина?
Сильное нервное потрясение типа испуга, крайнего удивления или  еще  че-
го-нибудь в таком же роде. Это естественная реакция мозга  на  внезапный
внешний раздражитель, сам же мозг больного  в  оптимальном  состоянии  и
способен вполне успешно функционировать. Так что не  тревожьтесь.  Скоро
ваш друг будет здоров. Если я не ошибаюсь, он художник? Люди  творческих
специальностей особо подвержены подобным недугам. У них слишком  хрупкая
нервная организация. Если хотите, это признак незаурядности.
   Выйдя из приемной врача, я замечаю, что дверь в конце коридора откры-
та настежь. За  дверью  железная  решетка.  За  решеткой  люди  в  серых
больничных халатах, похожие на арестантов.
   Приближаюсь к двери, вглядываюсь в лица и вижу Знобишина.  Он  глядит
на меня. Он узнает меня. Он, улыбаясь, подходит к решетке.
   - Р-рад тебя в-видеть! - произносит он нараспев. -  Я-я  с-совсем  не
ч-чувствую с-себя п-п-психом. Н-напрасно они меня с-сюда з-заточили.
   - Разумеется, напрасно! - говорю я. - Просто  для  перестраховки,  на
всякий случай. Я только что беседовал с твоим врачом, и он  сказал,  что
тебя быстренько выпишут.
   - Д-да? Он так с-сказал? - радуется Знобишин и вдруг  начинает  хихи-
кать так же страшно, как тогда в мастерской.
   -  А  твоя  Б-брянская   д-действительно   умопомраччительная   баба!
Хи-хи-хи! Т-таких я н-никогда не ви-идел, д-даже, хи-хи, в кино!
   Из больницы я ухожу в омерзительнейшем настроении. Мне чудится, что я
сам уже изрядно "того".
   ...Действительно! Около Ксении творится какая-то чертовщина! Ее  оку-
тывает туман какой-то непрестанной нервозности. У ее  ног  бушуют  волны
каких-то непереносимых страстей. Вокруг нее кружатся вихри какого-то не-
объяснимого безумия. И нет от них спасения и  защиты.  Сколько  невинных
жертв! Мужчины стреляются и теряют рассудок. Женщины впадают в  истерику
и уподобляются животным. За нею ходят толпы сумасшедших. Всех она  пора-
бощает, лишает воли, ослепляет и увлекает в бездонные пропасти. Всем она
дарует великое наслаждение и каждому грозит погибелью. Откуда  она,  та-
кая, взялась? И что все это означает?
   Шел мелкий, сухой, колючий снег. Он сыпался из плотного, туго натяну-
того, лишенного складок неба знакомо серого, тягостно  серого,  отврати-
тельно серого больничного цвета. Ветер, прятавшийся за углом, вдруг выс-
какивал оттуда с воем и свистом, совершенно непростительно, по-хулиганс-
ки задирал подол Ксюшиного пальто и пытался приподнять юбки, видимо  же-
лая полюбоваться Ксюшиными ногами. Одновременно он  пробовал  сорвать  с
головы Ксюши меховую шапочку и отнять у нее муфту. У меня же он  вырывал
из рук портфель. Делал он это настойчиво и грубо, и я с  трудом  отбивал
его атаки.
   Прячась от ветра и снега, мы ненадолго скрывались в маленьких  кофей-
нях, пили горячий кофе или просто грелись, сидя за столиком и молча гля-
дя друг другу в глаза. Когда на Ксению начинали  обращать  внимание,  мы
вставали и уходили, и снова шли по улицам неизвестно куда, и ветер опять
подкарауливал нас за каждым углом и нагло приставал к нам на глазах  за-
несенных снегом неповоротливых городовых. Мимо  нас  проезжали  трамваи,
автомобили, извозчичьи пролетки. Мимо нас тарахтели телеги  и  скользили
сани с дровами, с сеном, с досками, с кирпичами,  с  мясными  тушами,  с
мешками муки, с пивными бочками. Мимо нас пробегали  гимназисты,  подняв
воротники и засунув руки в карманы своих форменных  пальтишек,  семенили
горничные и кухарки, укутанные в большие  шерстяные  платки,  проплывали
барыни в черно-бурых лисах и песцах, проходили офицеры в  длинных  шине-
лях, а также и штатские из состоятельных в енотах и бобрах. У ворот сто-
яли дворники в белых фартуках. Из дешевых трактиров выходили  приказчики
и студенты. Из модных магазинов выпархивали разодетые красавицы и  сади-
лись в поджидавшие их шикарные экипажи. Над дверями булочных висели  ог-
ромные крендели. На вывесках обувных  магазинов  красовались  гигантские
сапоги. На витринах парикмахерских торчали головы  прекрасных  мужчин  с
лихо загнутыми, тонкими, тараканьими усами. Ветер стих, и стало  теплее.
Я заметил, что мы идем по безлюдной улице, приближаясь к С...кому  клад-
бищу. Когда мы миновали кладбищенские ворота, я остановился, изумленный:
на кладбище было поразительно много могил. Кресты стояли плотным строем,
растопырив руки своих перекладин. Там и сям виднелись свежевыкрашенные и
похожие на дачные веранды металлические навесы над склепами.  На  многих
крестах висели венки из искусственных цветов  в  жестяных,  напоминающих
тазы футлярах.
   Наступил ранний ноябрьский вечер. Вороны,  хрипло  каркая,  кружились
над совсем уже голыми деревьями. Читая надписи на памятниках, мы подошли
к церкви. У паперти стояли нищие. Мы остановились. Ксюша вынула из муфты
обшитый бисером кошелек и стала раздавать милостыню. Нищие старательно и
витиевато благодарили.
   - Храни тебя Бог, милосердная барыня! Ниспошли Он здоровье и тебе,  и
супругу твоему, и деткам твоим, и всем твоим сродникам!
   - Счастья тебе, блаженства земного  и  богатства  великого,  голубица
светлая, добрая, праведная! Да минуют тебя все соблазны, недуги и горес-
ти! Да помолятся о тебе святые мученики у престола Господня! Да не оста-
вит тебя милостию своею непорочная дева Мария, заступница наша!
   Среди нищих выделялся еще не старый, худой человек с довольно  тонки-
ми, не лишенными благородства чертами лица и  длинными  космами  темных,
уже седеющих волос, падавшими на плечи. Получив  свой  двугфивенный,  он
поблагодарил кратко и с достоинством:
   - Спасибо, царица!
   Ксения удивилась.
   - Отчего же "царица"? Уж не принимаете ли вы меня за  государыню?  Но
мы с нею непохожи. И разве станет она бродить по кладбищу, да еще в  та-
кую погоду?
   - Вы не государыня, но вы  царица,  властительница  над  сердцами!  Я
знаю, кто вы. Я слушал вас на концертах, пока еще был... человеком.  Ваш
двугривенный буду носить на груди, как амулет!
   Мы вошли в церковь.
   - Вот видишь, - сказал я, - даже нищие...
   - О, да! - отозвалась Ксюша. - Известность у нищих - это, натурально,
не фунт изюму!
   В церкви было сумеречно, тихо и пусто.  Церковный  служка  с  помощью
длинной палки зажигал свечи на люстрах. В правом приделе  было  светлее.
Мы прошли под аркой и заглянули туда.
   Посреди небольшого зала со сводчатым  потолком  стояли  два  открытых
гроба. На лбах мертвецов белели бумажные венчики.  В  изголовьях  горели
свечи.
   Подошли поближе. В одном гробу лежала древняя старуха с провалившимся
ртом и множеством морщин на желтом пергаментном  лице.  В  другом  лежал
юноша, почти еще мальчик, с лицом нежным, румяным и совсем еще не трону-
тым смертью. "Жить бы ему да жить!" - подумал я и  услышал,  как  Ксения
тихо вскрикнула.
   - Что с тобой, Ксюша?
   - Это он, тот гимназист из Астрахани! Это он, он! Я его  никогда  те-
перь не забуду!
   - Да ты с ума сошла, Ксюша! Опомнись! Да успокойся же! Ну как он  мог
здесь оказаться, ты только подумай? Ведь его давно похоронили! И, скорее
всего, именно в Астрахани!
   - Нет, нет, милый! Это точно он! Мне страшно, милый! Мне страшно!
   Мы вышли на свежий воздух и, обогнув церковь, очутились на той  самой
дорожке. Кресты стояли здесь так же густо, как и везде. Между ними  воз-
вышались монументальные надгробия из мрамора и гранита. Часовни не  было
видно.
   Мне стало жутковато, и я предложил Ксюше покинуть  кладбище.  Она  не
согласилась, заявив, что ей непременно хочется дойти до конца  этой  до-
рожки, что там, как ей кажется, должна быть речка  и,  стало  быть,  там
красиво.
   Дошли до того места, где еще не стояла часовня. Меня трясло.
   - Ты озяб, милый? Экий ты у меня мерзляк! Погляди,  место  и  вправду
чудесное! Хорошо здесь, наверное, лежать! Когда я умру, похорони меня на
этом самом месте. Слышишь? Я хочу лежать здесь и больше нигде!  Как  ви-
дишь, здесь еще не занято.
   Меня всего колотило.
   - Господи, да ты у меня вовсе окоченел! - вскричала  Ксюша.  -  Пошли
обратно в церковь, погреемся!
   В церкви уже собрался народ. Начиналась вечерня.  У  алтаря  полыхали
костры свечей. Пахло горячим расплавленным воском. Ксения  хотела  опус-
титься на колени, но застыла в нерешительности, увидев на  полу  грязные
сырые пятна. Я поспешно стянул со своей шеи шарф и бросил  его  на  пол.
Ксения улыбнулась благодарно.
   Она молилась сначала сдержанно, строго, но постепенно разволновалась,
расчувствовалась. Часто и мелко крестясь, она сгибалась в низких  покло-
нах, почти касаясь лбом затоптанного, нечистого пола. На  бледных  щеках
ее горели пунцовые пятна. Хор пел очень стройно и вдохновенно. Отражаясь
от стен и колонн, звуки взлетали вверх, к куполу, и сквозь окна  рвались
наружу. Меня по-прежнему трясло. "Что же это делается? - думал я. -  Что
же это происходит со мною?"
   Служба подошла к концу. Ксюша поднялась с колен, еще раз  с  чувством
перекрестилась, и мы направились к выходу. Тут я увидел человека, стояв-
шего за колонной. Человек нас  не  замечал.  Человек  этот,  размашисто,
по-мужски, крестясь, смотрел на закрытые царские врата и на священника в
золотой парчовой ризе, повернувшегося спиной к молящимся. Светлые,  пря-
мые, длинные волосы его ложились на воротник пальто. Человек этот несом-
ненно был трактирщиком, а фамилия его была Ковыряхин.
   "Удивительная встреча! - подумалось мне. - Удивительно, что  он  ока-
зался в этой довольно невзрачной кладбищенской церкви и  именно  в  этот
обычный, непраздничный вечер. Удивительно, что он нас с Ксенией не  при-
метил. Все как-то удивительно".
   - А ты, милый, атеист? - спросила Ксюша просто, спускаясь со  мною  с
паперти.
   - Получается, что так, - ответил я.
   - И тебе не страшно умереть?
   - Страшно, радость моя. Всем страшно умирать и даже думать о смерти.
   - Но тем, кто без Бога, вдвойне страшно! Жаль мне тебя, милый.
   Я смолчал.
   Мы не стали искать извозчика и сели в подошедший трамвай. Судя по ос-
тановкам, которые объявлял кондуктор, нас везли к центру  города.  Ксюша
прижималась ко мне плечом. Я держал ее руки в своих и потихоньку переби-
рал обтянутые замшей пальцы. Склонившись к ее уху, я прошептал:
   - А что, если мы проведем этот вечер в какой-нибудь скромненькой чис-
тенькой гостинице, где тебя не знают? Снимем номер на двое суток и  сбе-
жим часа через три.
   - Я согласна, - ответила Ксюша.
   Вышли на Садовой и направились к ближайшей гостинице. Над входом было
написано:
   ОТЕЛЬ ДАГМАРЪ
   В вестибюле за стойкой дремал администратор с зачесанными  на  лысину
остатками волос. Рядом стоял на задних лапах огромный бурый медведь. Его
шкура была попорчена молью. Его стеклянные маленькие глазки  глядели  на
нас неприветливо. В передних лапах он держал медный поднос.  На  подносе
стоял горшок со столетником.
   Отвернувшись от администратора, Ксения принялась с большим  вниманием
разглядывать чучело. Я подошел к стойке. Администратор открыл глаза. Они
были похожи на глаза медведя.
   - Мне нужен номер на двоих, на двое суток. Я с женой. Наши вещи  при-
везут завтра утром. Плачу вперед.
   С небрежным видом я бросил на стойку двадцатипятирублевую  бумажку  с
портретом все того же Александра Третьего. Администратор позвал  горнич-
ную. Она провела нас на второй этаж и открыла дверь нашего номера.
   Я запомнил последнее наше пристанище до мельчайших деталей. Я  запом-
нил эти две небольшие комнаты с окнами, выходившими  на  Садовую,  из-за
которых доносились дребезжанье и звонки трамваев,  цокот  копыт,  окрики
извозчиков и редкие автомобильные гудки. Я запомнил дешевые серовато-зе-
леные обои и безликую мебель, обитую потертым розовым шелком. Я запомнил
синие бархатные портьеры на окнах и бронзовый светильник в виде стройной
обнаженной негритянки, державшей в  поднятых  руках  некий  экзотический
цветок, напоминавший лотос. Я запомнил висевшую в спальне картину в  ши-
рокой позолоченной раме. Это был пейзаж в духе Айвазовского,  изображав-
ший утро на берегу моря не то поблизости от Сорренто, не то в окрестнос-
тях Алупки, с рыбаками и рыбацкими лодками на переднем плане, с  неверо-
ятно зеленым морем - на втором и с цепью фиолетовых гор - на третьем.  Я
запомнил умывальник в уголке за ширмой. Он был с пожелтевшим от старости
зеркалом. Тут же на табурете располагался белый фаянсовый кувшин  с  во-
дой, а внизу, на полу, стоял такой же белый ночной горшок с  крышкой.  Я
запомнил некое сооружение из тюля над широкой кроватью, похожее одновре-
менно на полог и на балдахин. Я запомнил неизвестный мне до той поры за-
пах, который, наверное, был обычным для гостиничных номеров начала века.
   - Прикажете подать ужин? - спросила горничная.
   Я вопросительно взглянул на Ксюшу.
   - Принесите горячего крепкого чаю и печенья, - молвила она.
   В молчании мы сидели за столом, покрытым простенькой  клетчатой  ска-
тертью. Вдруг я вспомнил о портфеле и вытащил из него толстую пачку  де-
нег.
   - Это мой долг.
   - Ах, милый, не до денег мне сейчас! Да и положить их мне не во  что.
Отдашь в другой раз. Но вот тебе фотокарточка!
   Порывшись в муфте, Ксюша извлекла из нее обещанную мне и столь обожа-
емую мной фотографию.
   Принесли чай и печенье. Ксюша спросила горничную, не найдутся ли чер-
нила и ручка. Я полез в карман пиджака и вспомнил, что забыл свою  авто-
ручку дома. Горничная ушла и вскоре воротилась  с  маленькой  стеклянной
чернильницей и ученической вставочкой. Ксюша взяла у меня из  рук  фото-
карточку и, подумав с минуту, написала на ней всего одну короткую фразу.
После она поставила дату.
   - Ужо прочтешь! - сказала она, возвращая мне карточку.
   Мы молча пили чай, который действительно был крепок  и  горяч.  Потом
Ксюша скрылась за ширмой, и я слышал, как там тихо плещется  вода.  Пос-
тельное белье было чуть-чуть сырым и хрустело от крахмала. Лежа под бал-
дахином, я глядел на рыбаков, которые что-то делали с сетью - то ли ста-
вили ее, то ли вытаскивали. Их фигуры казались  лишенными  масштаба.  То
они выглядели великанами, ростом с горы, то совсем карликами,  копошащи-
мися у игрушечных лодок. Ксюша тихонько легла рядом и обняла меня за шею
еще холодной от умывания рукой.
   - Грустно мне, милый, - сказала  она.  -  Грустно  и  как-то  боязно.
Спрячь меня куда-нибудь, где никто, никто меня не  отыщет.  Спаси  меня,
мой родной, защити!
   - От чего же, счастье мое, тебя защищать? Кто тебе угрожает? Что тебя
тревожит?
   - Не знаю, милый, не знаю. Но что-то все же мне угрожает,  но  что-то
нехорошее поджидает меня. Я это чувствую. Я в этом  уверена.  Скорей  бы
закончился этот год. Неудачный он какой-то.  Сначала  наводнения,  потом
холера. А еще говорят, будто где-то в Сибири, в тайге,  упал  громадней-
ший, невиданный метеорит и был ужасный взрыв, который слышали чуть ли не
за тысячу верст. Хорошо еще, что он упал в безлюдном месте.  Представля-
ешь, что бы случилось, если бы он свалился на Петербург  или  Париж?  Не
хватает нам только таких метеоритов. Наверное, все это оттого,  что  год
високосный.
   - Ну вот, - сказал я обиженно. - А то, что именно в этом  году  мы  с
тобой встретились, тоже несчастье?
   - Ой! Я и позабыла совсем! Мне кажется, что мы вместе уже лет десять,
не менее! И правда ведь! Это же самый счастливый год в моей жизни!
   - И в моей, между прочим, тоже, - заметил я. - Успокойся, Ксюша.  Это
просто нервы. Ты слишком много пела в Поволжье и до сих пор ощущаешь ус-
талость. Отдохнешь как следует, и все пройдет. Я же с тобой,  чего  тебе
страшиться?
   - Теперь мы никогда не расстанемся, милый, правда? Тебя  будут  много
печатать, ты станешь известным. А я покорю оперу. Мы поедем за  границу,
в Милан, в Париж, в Лондон, в Вену, в Стокгольм... Я ведь еще  нигде  не
была. Все как-то некогда. Все концерты, концерты, концерты, будь они не-
ладны. И знаешь, я почему-то боюсь - уеду за границу, и  меня  в  России
тут же забудут. Это смешно, но все равно боюсь.  Глупая  я,  натурально,
женщина.
   Наши объятия были бурными. Ксения целовала меня с  какой-то  яростью,
исступленно. В минуты затишья она плакала, и ее слезы стекали  по  моему
плечу.
   - Да, да, мы никогда не расстанемся! И мы всегда будем  счастливы!  -
шептала она. - Чудесные стихи написал ты мне,  милый!  Дивные  стихи!  Я
прочитала их двадцать раз подряд! Спасибо тебе, мой хороший! Спасибо  за
стихи и за любовь! Спасибо тебе за все, мой любимый!
   В начале первого мы спустились в вестибюль, и я сообщил администрато-
ру, что наши намерения изменились, что обстоятельства требуют нашего не-
медленного отъезда из Петербурга и мы спешим на поезд.
   Когда мы подъезжали на извозчике к  дому  Ксении,  она  сказала,  что
встретимся мы теперь нескоро: ей необходимо  тщательно  подготовиться  к
прощальным концертам, чтобы у публики надолго сохранилось  хорошее  впе-
чатление от ее романсов. Еще сказала, что пришлет мне билет на концерт в
зале Дворянского собрания.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ
   Матушка говорит:
   - Это тебе. Вытащила утром из ящика для почты.
   Клочок помятой бумаги, сложенный вдвое. На  одной  стороне  написано:
"Господину... (далее моя фамилия)". На другой - следующий текст:
   "Сударь!
   Мне велено передать Вам кое-что. Оно вас обрадует. Не премините,  су-
дарь, со мною встретиться. Встреча сия  может  случиться  четырнадцатого
дня сего месяца от полудня и позже по Вашему усмотрению. Место же встре-
чи ведомо Вам.
   Ваш покорнейший слуга М. К."
   Почерк красивый, щегольский, с завитушками. Однако в  слове  "велено"
на конце поставлена буква "а", а в слове "обрадует" после  "у"  написано
"и". Орфография, разумеется, старая.
   Открыл дверь трактира, вошел в вестибюль.  На  стене  висела  большая
афиша.
   16 ДЕКАБРЯ в зале Дворянского собрания состоится сольный концерт  пе-
вицы К. В. БРЯНСКОЙ в программе цыганские и русские романсы
   Пафнутий отсутствовал. Сняв пальто, я сам  повесил  его  на  вешалку,
причесался перед зеркалом и по скрипучей деревянной лестнице спустился в
зал. В нем было пусто. Только в самом углу сидел чернявый бородач в  го-
лубой косоворотке, похожий издали на дворника. Лица его было не  разгля-
деть. Он пил чай с калачом. Пил не торопясь, из блюдца. Надломленный ка-
лач лежал перед ним на тарелке. Под потолком жужжала муха. "Мухи-то  зи-
мою вроде бы не жужжат, - подумал я, усаживаясь за столик в сторонке  от
бородача, - муха зимой - дурная примета. К покойнику. Шестнадцатого  де-
кабря по старому стилю. Стало быть, двадцать  девятого.  А  сегодня  уже
двадцать седьмое. Значит, послезавтра, уже послезавтра! Шестнадцатое де-
кабря... Не так давно эту дату кто-то называл. Или видел  я  -  написана
она была где-то, на чем-то. Не могу вспомнить, где и на чем. Ох,  память
у меня! После, наверное, вспомню. Куда же делся  Пафнутий?  Заболел  не-
бось? Или поругался с Ковыряхиным и ушел в другой трактир? Или Ковыряхин
послал его куда-нибудь с поручением? Да и самого хозяина  не  видать.  А
муха все летает, все жужжит и жужжит. А дворник вкушает чай с аппетитом,
тешит душу. Мне, что ли, чайку попить? Тоже с калачом? Или с  кренделем?
Или с яблочным пирогом? Или с ванильными сухарями?"
   Муха угомонилась. Стало слышно, как дворник дует на  чай  и  тихонько
чавкает, жуя свой калач. Скрипнула дверь. У стойки засинела рубаха трак-
тирщика. Он вытирал тряпкой медное брюхо самовара.
   - Матве-е-й Матве-еич! - пропел я негромко.
   Ковыряхин замер, обернулся, расплылся в улыбке, бросил тряпку, взмах-
нул руками и прокричал:
   - Как-с! Вы уже здесь! А я-то!..
   Тут он снова скрылся в дверях и тотчас же появился опять с подносом в
руках.
   - Давно вас поджидаю! Давно-с! - приговаривал  он,  ставя  на  столик
графинчик водки и тарелки с закуской. От него попахивало, и в  движениях
его виднелась некоторая неловкость.
   - Я вот, сударь мой, вас дожидаючись, не утерпел-с, не утерпел-с.  Вы
уж не серчайте на меня. Так вот-с как-то получилось, как-то  так-с.  Из-
вольте отведать семужки. Свеженькая, нежненькая! Пища херувимов!  Услада
ангелов! Груздочки тоже недурны-с. Из лужских лесов, собственного  засо-
лу.
   Забулькала водка. Мы чокнулись.
   - Во здравие королевы нашей, волшебницы  нашей,  чаровницы  нашей!  -
провозгласил трактирщик с большим чувством.
   Выпили. Я жевал семгу. Ковыряхин навалился грудью на  стол.  Длинное,
желтовато-серое, нездоровое лицо его резко увеличилось, закрыв  от  меня
всю стойку с самоваром и добрую половину  потолка.  Бесцветные  глаза  с
редкими белесыми ресницами отделились от лица и, обретя удивительную са-
мостоятельность, повисли предо мною неподвижно. Дворник между тем  вытя-
нул из кармана штанов большой платок и принялся вытирать  вспотевшую  от
усердного чаепития шею. Калач заметно уменьшился.
   Перед пугавшими своей неподвижностью немигавшими глазами  трактирщика
возник его сухой палец с корявым ногтем. Палец был уставлен  в  потолок,
голубой свод которого был подобен небесному и напоминал о вечности.
   - Я немного того-с, под мухой-с. Тут летала одна, жужжала. Вот я  под
нею, хе-хе, и очутился. А когда наш, русский человек под мухой  пребыва-
ет, ему душу облегчить надобно, ему охота поговорить,  пооткровенничать,
пожаловаться, поисповедаться. Муха-то откровенности подспорье.  Вы,  су-
дарь, хоть и не священник, но к исповеди человек располагающий, так  что
уж потерпите-с. Я хочу вам сказать, любезный вы мой, что Матвей  Ковыря-
хин погиб. Натуральнейшим образом. Это вам не метафора-с,  это  вам  не,
как ее... не гипербола-с. Отнюдь нет-с! Ковыряхина в  мире  сем  уже  не
отыщете. Тщетными, тщетными будут поиски  ваши!  Несчастье  случилось  с
трактирщиком Ковыряхиным - накрыло его облако  мрака.  Судьбина-с!  Рок!
Фатум! Парки эти самые, будь они прокляты! Мойры! Ни за что ни про  что,
играючи, шутейно угробили меня эти бабы. Я, как вы изволили небось  при-
метить, человечек с подкладочкой, с изюминой, с душевной сокровенностью.
Трактир мне от батюшки покойного достался. Сам-то я к  трактирному  делу
пристрастия не имею. Я люблю размышлять и книжки почитывать. Записки да-
же писал-с, мысли разные на бумаге запечатлеть пытался. После батюшкиной
кончины хотел я заведение продать. И покупатель мне подвернулся подходя-
щий... Но тут и подкузьмила меня судьба.
   Палец Ковыряхина дрогнул, качнулся, наклонился и остался  в  горизон-
тальном положении, вроде бы указуя на дворника, который управился с шеей
и снова поднес блюдечко ко рту.
   - Как-то от скуки забрел я летом в сад Буфф. А там - театр. Программа
была завлекательная - цыганское пенье. В первом-то  отделении  и  впрямь
цыганки пели, притом и плясали, юбками трясли-с. Мне это скоро  надоело,
норовил уж было сбежать, да почему-то все же на второе отделение  остал-
ся. А во втором... А во втором, чай, догадываетесь, вышла она. Тогда еще
совсем девочкой была, тонюсенькой, как былиночка. Но, видать, уже  знали
ее и любили. Когда выплыла из-за кулис, все повскакивали  со  стульев  и
так завопили, что я даже оробел. "Господи, думаю, с нами крестная  сила!
Спаси и помилуй!" А когда она отпела свое, я как пьяный был,  будто  бу-
тыль смирновской один выхлебал, да безо всякого сопровождения. Не  помню
уж, как и домой дополз. С тех пор ни одного концерта ее не пропускал. Ни
одного-с! Нет, грешен, один пропустил по причине сильной хворости. А го-
да через два как-то вечером ввалилась в  мой  "ресторан"  компания  офи-
церья. И с ними - она. Офицеры хмельны были весьма и все на колени  пред
нею бухались. А она веселая была, все хохотала. Сколько шампанского тог-
да было выпито, уж не помню. Бутылки под столами катались. Под конец ве-
лела она господам офицерам лечь на пол рядком и в туфлях прошла  по  ним
не спеша. Никогда, никогда в жизни своей ничего  подобного  я  не  виды-
вал-с! Офицеры были все холеные, усатые, все из дворян небось. А  пол-то
у меня к вечеру не очень чистый... Через недельку она и одна пожаловала.
Спросила кофию и конфет. Я подал, а после из-за портьеры на  нее  глядел
не дыша. Глазам своим не верил-с. Как Иван-дурак  на  Жар-птицу.  Ей-бо-
гу-с! Думал - вот-вот вспорхнет, и все пропало... С тех пор для нее  ка-
бак свой и содержу. Это она здесь хозяйка. Я при ней вроде приказчика. И
за кассира опять же. Все выкрасил в голубое. Это для нее  наиприятнейший
цвет. Когда долго не является, хандра на меня находит. Места себе не на-
хожу. Даже зубы болеть начинают. Вот истинный крест! И записки свои бро-
сил, и думать перестал. Разве что о ней. О ней думаю непрестанно, до су-
дорог в мозгу. Из меня, могло статься, философ вышел бы или  сочинитель.
А я вот... А я при ней, как пес. Велит  на  задние  лапки  вскинуться  -
вскинусь. Велит замереть - замру. Велит загрызть кого-нибудь  -  загрызу
не моргнув. Вот вам и весь Ковыряхин, бывший мыслитель.  Но  дивно  мне:
чем же трактир мой ей приглянулся? Чем он ее привлек? Вроде бы и зазорно
ей в такое заведение хаживать. Богатая, знаменитая,  красивая  до...  до
головокружения. Правда, правда, сударь! Когда гляжу на  нее,  пошатывает
меня, будто я матрос на палубе корабля, а море сильно волнуется.  И  на-
добно мне за что-то схватиться, не то и упасть могу, неровен час.
   Палец трактирщика стал подыматься и вскоре принял первоначальное вер-
тикальное положение. Глаза же моргнули разок.
   - А знаете ли вы, сударь мой, кто такая  чаровница  наша,  кто  такая
Ксень Вдимна? Певица, думаете, одареннейшая и женщина красоты  неописуе-
мой? Знаменитость, думаете,  всероссийская?  Гордость  отечества-с?  Все
так. Все верно-с. Все сущая правда. Все, все это  истина!  И  певица,  и
красавица, и знаменитость невероятнейшая. Но... Но женщина  сия  великая
тайна есть И ве-еличайший соблазн! Испытание человеков! Голос ее не  от-
сюда. Он от пределов тех, кои нам недоступны,  кои  для  нас  потаенными
пребудут вовеки! И красота, и прелесть ее телесная тоже  оттуда!  Она  -
капля надмирного совершенства. Нам и капли одной довольно-с. Ее лучше не
слушать. На нее лучше не глядеть. И запах ее лучше не знать  -  духи  ее
пахнут опасно. Голосу же ее дана страшная власть. Он нас ласкает и истя-
зает. Он нас казнит и милует. Он нас уводит в  чащи  дремучие,  в  пески
пустынь раскаленных, в снега стран полуночных. Голос ее - великое обеща-
ние, великий посул. Он обещает нам рай. Он сулит нам радости непомерные.
А за что нам блаженство сие? За что? Мы, погрязшие в грехах,  в  скверне
житейской, мы, опутанные паутиной будней, праздника сего  недостойны.  В
романсе своем знаменитом поет она о влюбленных, что  сгорают  мотыльками
на костре своей страсти погибельной. Воистину, воистину,  как  мотыльки,
сгораем и мы мгновенно, внимая голосу ее неземному, попадая в столп див-
ного пламени сего! Кто не сгорит, крыльев все едино лишится. Так скажите
же, сударь мой (ковыряхинский грозный палец вдруг исчез), зачем нам  это
аутодафе? Зачем нам этот костер полыхающий, сей сожигающий  нас  костер?
Почему мы подбрасываем в него хворост? Не пора ли залить его  водой  или
забросать песком? Пусть возвращается  комета  сия  в  бездны  вселенной!
Пусть улетает ее голос к пределам тем, неподвластным воображению нашему,
к рубежам вероятного, к границам мыслимого! Пусть он канет в омут непос-
тижимости!
   Трактирщик умолк. Глаза его округлились. В них горел желтоватый  ого-
нек.
   ...Что это он такое сказал? Или послышалось мне?.. "...Не пора ли за-
лить ...пусть канет..." И  с  чего  это  вдруг  мне  такое  послышалось?
Спьяну? С одной-то рюмки? Кабы еще без закуски... Но семга и впрямь  не-
дурна была, и впрямь недурна. Да как же он мог такое сказать о ней?  Как
же он мог? "Пусть возвращается... в бездны..." Или я как-то не  так  его
понял, не так услышал, не так воспринял? Или он совсем не то имел в  ви-
ду, и все это мнительность моя неотвязная?
   На губах у Ковыряхина появилась улыбка, говорившая о некотором смуще-
нии, о некотором сожалении и о некоторой даже досаде.
   - Впрочем, это я так, - продолжал он. - Это умственная игра,  не  бо-
лее. Некое философствование, так сказать-с, по известному нам обоим  по-
воду-с. Если мыслить, пользуясь строгой, формальной, классической  логи-
кой, если принимать во внимание  только  рассуждения  хладного  ума,  не
смягченные теплом и деликатностью чувств, если пренебречь нагромождения-
ми всевозможных обстоятельств, кои, наподобие кокона,  защищают  нас  от
крайностей прямолинейного разума, то можно забрести  в  такую  тьмутара-
кань-с, в такие дебри, в такие трясины, то  можно  провалиться  в  такую
бездну... Нет, право же, сударь, это всего лишь забавы  праздного,  увы,
давно уже праздного и потому скучающего мозга. Да  неужели  вы,  сударь,
могли подумать, могли представить, могли предположить?.. Да неужели  вы,
сударь, можете заподозрить?.. Ах, напрасно, напрасно я напугал вас, нап-
расно вы испугались! Вы же испугались, я вижу! Все это  пустое,  сударь,
пустое. Какие там дебри! Какая там бездна! Не лучше ли нам с  вами  вку-
сить еще по рюмке? И забудем о странностях формальной логики-с! И не бу-
дем предаваться азарту умственной игры! Всякий азарт губителен-с.
   Ковыряхинская улыбка увяла. Губы выпрямились и стали светлы, как  ко-
выряхинские ресницы. Желтоватый огонек погас. Глаза трактирщика отпряну-
ли назад и вновь соединились с его лицом, заняв привычные для них места.
И само лицо слегка от меня отдалилось. Рука же его потянулась к  графин-
чику. Поднятый за горлышко округлый стеклянный сосуд, содержавший  бесц-
ветную и столь невзрачную на вид жидкость, приблизился сначала к  одной,
а после к другой рюмке. При этом жидкость лилась из сосуда  тонкой,  еле
заметной, невинной струйкой.
   - Давайте выпьем теперь, государь  мой,  за  здоровье  тех  почтенных
дам-с, за пброк неутомимых, за искусных прях! Не дай Бог, если они  зах-
ворают! Тогда нам несдобровать! - Эти  слова  мой  собутыльник  произнес
громко и торжественно, видимо надеясь, что  тост  будет  услышан  самими
парками.
   После второй рюмки Ковыряхина развезло. В глазах его плавала какая-то
муть. Скулы побагровели. Голос его то и дело прерывался, будто  провали-
ваясь куда-то и с трудом выбираясь наружу.
   - Я уже отменно пьян, и посему море мне, как водится,  по  колено,  -
сообщил доверительно трактирщик и продолжал: - Ха! Наша Маркизова лужа и
трезвому по щиколотку! И трезвому! Так что уж не обессудьте, если что не
так. Я трудно хмелею. Стоек я против Бахуса. Дабы свалить меня, ему  на-
добно попыхтеть. Но сегодня... А сдается мне, сударь... Сдается мне, что
и вы не устояли, и вы обольстились, и вы порабощены-с, и вы себя позабы-
ли, себя потеряли, внимая голосу  сему  загадочному,  взирая  на  совер-
шенство сие нестерпимое! И вы, и вы, и вы! Признайтесь же,  сударь  мой!
Тогда, в марте, когда впервые привезла она вас сюда, вы  уже  спеленький
были-с, готовенький были-с! "Вот и этот уже дымится на  жертвеннике!"  -
подумал я тогда, и, признаться, не без удовольствия. Так что, сударь, мы
с вами вкусили одной благодати. Вы груздями-то  не  брезгуйте!  Хрустят,
подлецы, очень даже впечатляюще. Ах, да что же это я! Куда же память моя
подевалась! О главном-то, о главном позабыл совсем! Заболтался!
   Ковыряхин вскочил и бросился к стойке. Вернувшись, он сунул мне в ру-
ку небольшой надушенный конверт. В конверте лежал билет в зал Дворянско-
го собрания на 16-е декабря. И еще в нем лежала записка.
   "Милый! Приглашаю тебя на свой концерт. Буду петь много и,  наверное,
хорошо. Постараюсь быть красивой, чтобы тебе понравиться.
   Твоя К."
   Перечитав записку несколько раз, я поднял глаза. Ковыряхин смотрел на
меня, как и прежде, не мигая. В мутных  глазках  его  было  некое  выра-
женьице. Странноватое такое, но притом и неприятное, раздражающее,  бес-
покоящее и даже слегка пугающее выраженьице.  Я  глядел  на  трактирщика
почти с ненавистью. Где-то неподалеку тихонько сопел дворник. Где-то  на
улице прогрохотала пустая телега. Пьяная голова Ковыряхина таила в своей
глубине какие-то мысли. Они были скрыты под волосами, под кожей, под че-
репными костями, в лобных долях ковыряхинского мозга. Они  прятались  за
туманной пеленой ковыряхинского невнятного взора.  Эти  мысли  следовало
вытряхнуть наружу. Эти мысли следовало пощупать.
   Взяв трактирщика за плечи, я стал трясти его. Сначала легонько, потом
сильнее, а после изо всех сил. Наполненная потаенными мыслями голова мо-
талась из стороны в сторону.
   - Что вы делаете, сударь! - восклицал бедный  Ковыряхин.  -  Оставьте
меня! Господь с вами! Вы же мне голову оторвете! - кричал он.  -  Да  вы
безумец! Я сейчас полицию!.. - вопил он все громче и громче.
   Голова его, казалось, держалась уже на ниточке, но мысли  не  высыпа-
лись на стол. Ковыряхин, упорствуя, скрывал свои мысли.
   Я утомился и перестал трясти. Трактирщик заплакал.
   - Сударь, я к вам душевно... Я вам о жизни своей... Я вам то, что ни-
когда никому... А вы-с!
   Он всхлипывал, как дитя, и тер глаза подолом своей васильковой  руба-
хи.
   - Ладно, не обижайтесь, - сказал я.
   Мне стало жалко Ковыряхина. Разомлевший от чаю дворник поглядывал  на
нас из своего угла с ленивым любопытством. Калач был съеден.
   - А где Пафнутий? - спросил я уже вполне миролюбиво.
   Ковыряхин глубоко, длинно, с придыханиями вздохнул.
   - Пафнутий Иваныч приказал долго жить-с. Преставился. Почил  в  бозе.
Уж месяц, как погребен на Волковом, царствие ему  небесное.  Бесподобная
наша его любила, дарила ему серебряные рубли. Он их берег, не  тратил-с.
Когда помер, нашли их у него в шкатулке. Шестьдесят шесть рублей.  Целый
капитал-с! Давайте помянем его, сударь. Добрый был старик и совестливый.
Не воровал. Заведение мое на нем держалось. Теперь захиреет оно и прахом
пойдет-с.
   Мы выпили еще по рюмке. Я глядел на Ковыряхина почти с нежностью. Мне
хотелось сказать ему что-нибудь приятное.
   - Хороший вы человек, Ковыряхин! - произнес я с пафосом. -  Нравитесь
вы мне! Люблю я таких, как вы! И служение ваше Ксении Владимировне, вер-
ность вашу ей я ценю. И ведь недаром, недаром тогда, в  марте,  привезла
она меня прямехонько к вам! Не куда-нибудь, не к кому-нибудь, а  к  вам,
дорогой Матвей Матвеич! Именно к вам! И здесь, здесь, под этими  синими,
почти небесными сводами услышал я впервые ее голос и вашу игру на  гита-
ре! Да, да, здесь. Я желаю выпить за вас, Матвей Матвеич, и за ваш  уют-
ный ресторанчик, куда так часто забредают прелестные музы! И за этот са-
мовар! И за этот граммофон!.. Эй, приятель! - обратился  я  к  затихшему
дворнику. - Выпейте с нами за сей гостеприимный кров, за сей  приют  для
всех озябших, утомленных и алчущих и за хозяина его - прекраснейшего че-
ловека!
   - Я сейчас! - заторопился Ковыряхин, убегая за третьей рюмкой.
   Дворник приблизился. Он был не дворник. Он был кучер Дмитрий.
   - А как же экипаж? - удивился я. - Разве барыне сегодня не  требуется
коляска?
   - Не требуется, - ответил кучер своим мрачным, бездонно глубоким  ба-
сом и при этом изобразил на лице совершенно зверскую  улыбку.  -  Барыня
сегодня весь день дома романсы поет. Что-то ей нынче не  поется,  и  она
сердитая. На Пашку - горничную - накричала,  плохо-де  комнаты  подмела.
Обидела девку. Давненько я барыню такою не видел. А меня она  в  трактир
послала. Иди, говорит, Митрий к Матвею и сиди у него сиднем,  чай  попи-
вай, жди (на чай и на калач она мне полтинник отвалила).  А  как  придет
барин, бородатый такой, ты его знаешь, - как придет он, ты ему и  скажи:
пусть ни в коем разе не приходит в Дворянское собрание на концерт, пото-
му как не в голосе я и неохота мне пред ним срамиться. Так и скажи: ни в
коем разе!
   - Так ведь до концерта еще почти три дня! - снова удивился  я.  -  До
концерта она небось о-го-го как распоется! Неужто голос у нее так  долго
будет пошаливать?
   - Может, оно и так, - басил Дмитрий, - может, вы, барин, и правду го-
ворите. Голосок у барыни нашей неслабенький, как не знать. Только велено
было все так вам сказать, и поручение я исполнил в  точности.  Думаю  я,
что барыня немножко хворая, простуженная. Вот голос у нее и сел  слегка.
А от выступления своего отказываться не желает, публику обижать  не  хо-
чет. Да и денег ей жалко. У нее что ни концерт - деньги страшенные. Я бы
на ее месте тоже не отказался, даже если бы горячка  у  меня  случилась.
Деньги-то ух какие! Такие деньги на Литейном не валяются, да на  Лиговке
тоже. Говорят, будто голос у нее колдовской, чародейный. Я вот даже слу-
шать боюсь. Ей-богу!
   - Что-то, Митрий, ты робок не в меру, а с виду сущий  Соловей-разбой-
ник! Послушай хоть разок. Небось не помрешь.  И  разума  небось  не  ли-
шишься. Попробуй послушать, попробуй. Только в церковь перед этим  сходи
и свечку поставь Николаю-угоднику для храбрости. - Давно  вернувшийся  с
рюмкой Ковыряхин, ехидно поглядывая на кучера, в который уж раз  наливал
водку.
   - За здоровье Ксении Владимировны! - произнес  трактирщик  неожиданно
твердым, ясным, трезвым голосом и, запрокинув голову, первым вылил  свою
рюмку в широко открытый зубастый рот. После этого  рот  закрылся.  Кадык
Ковыряхина произвел соответствующее движение,  и  горячительный  напиток
проследовал в пищевод, а далее и в желудок.
   - Красиво пьете, Матвей Матвеич! - сказал я. - Просто загляденье.
   Кучер же, против ожидания, пил водку по-дамски, маленькими  глоточка-
ми, что совершенно не соответствовало его мужественному облику и  выгля-
дело комично. "Надо же! - думал я. - Такая  эффектная  внешность,  такой
головорез, такой людоед - и вот поди ж ты! Но как же, как  же,  выходит,
не увижу я ее послезавтра в Дворянском собрании, не  увижу  ее,  ослепи-
тельную, в роскошном платье, среди знаменитых белых колонн с  роскошными
коринфскими капителями, под знаменитыми и тоже  роскошными  хрустальными
люстрами - не увижу я, значит, всю эту роскошь и  не  услышу  голос  ее,
многократно отраженный и колоннами, и потолком, и креслами, и  балюстра-
дами хоров, отраженный и как бы усиленный великолепной  этой  архитекту-
рой? А следующий ее концерт в Филармонии, то есть в Дворянском, состоит-
ся неизвестно когда. Она ведь бросает эстраду. Это я сам  виноват.  Она,
конечно, простудилась. Это я таскал ее по городу на ветру и на морозе. А
ведь знал, что ей нельзя простужаться, что ей надо беречь горло. Это все
я, кретин! Но я все равно пойду на концерт. Без разрешения,  тайно.  Она
не узнает. Потом, при удобном случае, прощения попрошу. Пойду  непремен-
но".
   - Передай барыне, - обратился я к Дмитрию, - передай, пожалуйста, ба-
рыне сердитой, что мне грустно. Но если она не велит, то я повинуюсь.
   В руках трактирщика появилась гитара все с тем же невероятных  разме-
ров небесно-голубым бантом. Он нежно погладил гриф и ударил по  струнам.
Гитара вскрикнула, потом застонала и постепенно умолкла. Склонив голову,
Ковыряхин слушал, как затихает рокот струн. После он выпрямился,  закрыл
глаза, посидел несколько секунд неподвижно и  заиграл  вальс  "Дунайские
волны".
   - Браво! - воскликнул я, когда он закончил. И тут же спросил:  -  Где
научились вы, дражайший Матвей Матвеич, так искусно играть на гитаре?
   Ковыряхин ответил, уставясь в пол:
   - Нигде я не учился, никто меня не учил-с. Сам я премудрость эту одо-
лел. Купил в лавке книжку-самоучитель и как-то  потихоньку,  полегоньку,
по вечерам да по воскресеньям... Сначала мучился, хотел бросить.  Гитара
меня вовсе не слушалась. А после пошло, стало получаться, покорился  мне
сей строптивый инструмент. И вскорости сделался он мне другом  душевным.
Без него теперь и жизни мне нет. Люблю я, сударь, поиграть в  одиночест-
ве. Люблю потешить сердце свое  мечтами  несбыточными.  Люблю  предаться
сладостным чувствам под гитарный звон. Играю и плачу.  Так  хорошо-с!  А
если наперед еще пару рюмок, то больше ничего и не надобно.  Блаженство,
сударь!
   - А почему бы вам, Матвей Матвеич, так сказать,  публично,  со  сцены
искусство свое незаурядное не продемонстрировать? Людей порадуете и себе
удовольствие доставите. Такой игры, как ваша, признаться, я еще не  слы-
хал. И хотя в этом деле я не специалист, талант ваш несомненно замечате-
лен. А может быть, попробовать вам Ксении Владимировне на одном из  кон-
цертов поаккомпанировать? Она поет под рояль, а под гитару-то будет  за-
душевнее, теплее.
   Трактирщик не отрывал своего взгляда от дощатых половиц.
   - Полно вам, сударь! Я - и рядом с самою Брянской! Полно! Смеетесь вы
надо мною. Право же, смеетесь. А чего тут смеяться-то? Чего же  смешного
в увлечении моем невиннейшем? Грешно вам, сударь!
   - Да бросьте вы, Матвей Матвеич, прибедняться!  Бросьте  жеманничать!
Сами знаете, что играете отменно. Зачем же талант свой  прячете?  А  еще
хочу я вас спросить,  простите  меня  великодушно  за  чрезмерное  любо-
пытство: не побывали ли вы в Ялте этим летом? Кажется мне, будто видел я
вас в Массандровском парке в самом конце июня.
   Ковыряхин продолжал с усердием изучать половицы.
   - Ошиблись вы, сударь. Не было меня в Ялте в конце июня. Но и  раньше
меня там тоже не было. Что мне там делать? Плавать я не умею  и  никогда
не купаюсь. И природа пышная, южная мне не по душе.  Пальмы  и  кипарисы
тоску на меня наводят. Березы да елки наши русские мне милее-с. Но  есть
у меня братец двоюродный, кузен, так сказать. Он на меня весьма похож, и
нас с ним частенько путают-с. Вот он большой любитель крымских красот  и
каждое лето их навещает. Не иначе как его и приметили вы  в  этом  самом
парке - как, бишь, его?
   - Массандровский, - подсказал я.
   - Стало быть, в Массандровском. Чудное какое название, нерусское!
   - Что происходит? Я не понимаю, что происходит! Я не понимаю, не  по-
нимаю, не понимаю! Мне надо знать, что происходит! Мне надо  это  знать!
Ты что-то скрываешь, что-то прячешь от меня! Зачем ты скрываешь? Разве я
заслужила такое? Разве я когда-нибудь... Как ты можешь? Это ужасно!  Че-
тыре года я верна тебе, четыре года я жду, когда ты наконец... Нам  надо
встретиться! Нам немедленно, сегодня же надо встретиться! Нам надо пого-
ворить. Я не могу, не могу так больше! Я не могу!
   Настин голос дрожит. В Настином голосе отчаянье. Еще минута - и Настя
разрыдается, и будет долго рыдать в трубку, а кто-то из соседей выглянет
в коридор, чтобы насладиться зрелищем  Настиного  горя,  или,  наоборот,
прибежит с валерьянкой и станет лить ей в рот лекарство, и станет  успо-
каивать ее какими-нибудь ненужными словами, гладя ее по голове и  подсо-
вывая ей носовой платок. О, как мне жалко Настю! О, как это все и впрямь
ужасно! Ведь год тому назад все было так покойно, определенно,  устойчи-
во, твердо! Ведь год тому назад был такой уют в моей душе, и в  Настиной
тоже! Ведь год тому назад я любил ее, любил! Ведь  Настасья  сейчас  уже
была бы моей женой! Да, да, была бы моей женой!
   Мы гуляем по Эрмитажу. Мы и раньше частенько встречались с  Настей  в
Эрмитаже. Ей это нравилось, да и мне это было приятно. Ей это  нравилось
главным образом потому, что именно в Эрмитаже четыре года тому  назад  и
состоялось наше знакомство. В буфете. Как ни смешно, в эрмитажном  буфе-
те. Была очередь. Я стоял за Настасьей, еще не  ведая,  что  это  именно
она. От нечего делать я разглядывал ее прическу. Прическа была  достойна
самого пристального внимания. Она изумляла пышностью форм и барочной за-
мысловатостью композиции. И в прическе, и в  оттенке  волос  было  нечто
фламандское, хотя фигура владелицы была тонка и вполне современна.  "Лю-
бопытно, какое лицо?" - подумал я, деликатно стараясь заглянуть сбоку за
тяжелые, скрученные жгутом пряди. Очередь потихоньку двигалась. "Коржик,
чашку кофе и шоколадный батончик", - произнесла моя соседка, обращаясь к
дородной буфетчице, и при этом повернулась ко мне в профиль. Против ожи-
дания ничего фламандского в профиле не обнаружилось, он был на удивление
классичен. "Какое диво, - подумал я. - Фигура двадцатого столетия, воло-
сы - семнадцатого, а нос и подбородок - пятого столетия до  нашей  эры!"
"У вас найдется пятачок?" - спросила буфетчица дивную женщину.  "Нет,  у
меня только три копейки", - ответила та. Я вытащил  из  своего  кошелька
пятачок и положил его на прилавок. "Ой, что вы!"  -  смутилась  Настя  и
окатила меня синевой своего взгляда. Из Эрмитажа мы вышли вместе.
   В который раз мы бродим с Настасьей по Эрмитажу? В сороковой? В сорок
пятый? В шестидесятый? Признаться, за четыре года я так и не понял, вол-
нует ли ее живопись великих мастеров или ей просто  нравится  ходить  со
мною по этим залам, отражаясь в мраморе, в яшме, в малахите, в порфире и
в зеркалах. Но я сразу догадался, что и мрамору, и яшме, и  малахиту,  и
порфиру, и лазуриту, и многочисленным зеркалам, и узорчатому паркету,  и
лепным фризам, и бронзовым светильникам, - словом, всему богатству эрми-
тажных интерьеров всегда недоставало этой стройной женской фигуры и этой
великолепной головы, отягощенной великолепными  волосами.  В  эрмитажных
залах Анастасия была подобна музейным экспонатам. Ее  эстетическая  цен-
ность казалась сопоставимой с ценностями шедевров мирового значения.
   Медленно движемся по галерее гобеленов, перебираясь из восемнадцатого
века в семнадцатый, из семнадцатого в шестнадцатый, из  шестнадцатого  в
пятнадцатый. В пятнадцатом ненадолго задерживаемся. Несколько  выцветшие
нидерландские шпалеры ласкают глаз утонченностью рисунка. Настя молчит.
   Минуя английские залы, выходим к французам.  Цепкие  пальцы  Вольтера
впиваются в подлокотники мраморного кресла. Старец насмешливо улыбается.
На полотнах Буше розовеют зады упитанных, кокетливых амуров. Настя  мол-
чит.
   Пуссеновская Эрминия все еще отрезает свои волосы  острым,  блестящим
мечом. Бедняга Танкред  по-прежнему  истекает  кровью.  Лененовское  се-
мейство молочницы, как и прежде, торчит на пригорке. Ослик  упрям  и  не
трогается с места. Настя упорно безмолвствует.
   Садимся на обитый бархатом диван. Я лезу в карман, вынимаю свою книж-
ку и пишу на титульном листе:
   "Милой Настасье. Эрмитаж. 26 декабря 19..." - Далее я машинально  вы-
вожу авторучкой  ноль,  но,  вовремя  опомнившись,  переправляю  его  на
восьмерку и заканчиваю тройкой.
   - Спасибо, - усмехается Настя. - Ты, кажется, позабыл,  какой  у  нас
год. Да мог бы написать что-нибудь поинтереснее.
   Идем дальше. У малых голландцев Настя становится разговорчивой.
   - Сначала я думала, что ты очень занят, что тебе не до меня, что тебя
мучают твои творческие заботы, что тебя истязает твоя проклятая  рефлек-
сия, что на тебя опять навалились твои сомнения. Потом я  стала  думать,
что ты от меня немножко устал и тебе необходимо от меня  чуточку  отдох-
нуть. А теперь я уж не знаю, что и думать. Может быть, ты все же растол-
куешь мне, в чем дело, расскажешь мне, что случилось?
   Интерьер готической церкви. В глубине, за колоннами пастор,  склонив-
шись с кафедры, читает проповедь. На  переднем  плане  группа  прихожан.
Женщина в темном платье с белым кружевным воротником сидит на  маленьком
стульчике спиной к пастору. У колонны стоит девочка-подросток. Ее лицо в
тени.
   - Ты разлюбил меня? Я для тебя слишком стара и недостаточно  красива?
Ты полюбил другую? Ну, отвечай же! Чего ты молчишь?
   Девочка у колонны делает шаг в сторону. Ее лицо освещается, и я заме-
чаю, что она пристально смотрит на меня.
   - Но, быть может, ты и не любил меня никогда? Это только  мне,  дуре,
казалось, что любишь. Это только мне так хотелось, чтобы ты меня  любил.
Это я все придумала на свою голову, на свое несчастье.
   Натюрморт. На темно-пурпурной бархатной смятой скатерти остатки  лег-
кого ужина. Оранжево-красный вареный краб,  гроздь  прозрачного  желтого
винограда, синяя фаянсовая тарелка, ножик с костяной  ручкой,  массивный
бокал из дымчатого стекла. В бокале недопитое светлое вино. В вине  пла-
вает полуочищенный апельсин. Срезанная ножом  кожура,  свернувшись  спи-
ралью, свешивается через край бокала. Тут же забытые кем-то золотые часы
с брелоком на зеленой шелковой ленте.
   - Ты очень изменился за этот год. Я не узнаю тебя. Может быть, ты бо-
лен и скрываешь это? А может быть, и сам не понимаешь, что болен? Ты ве-
дешь себя странно. Я боюсь за тебя. И за себя тоже. И  за  Женьку.  Ведь
если со мной что случится...
   Отрываю виноградину и протягиваю ее Насте. Она берет ее, кладет в рот
и жует.
   - Кислый виноград, - говорит она. - Чуть-чуть бы послаще.
   - Какой уж есть! - говорю я и снова тянусь к винограду.  При  этом  я
задеваю рукавом ножик с костяной ручкой. Он с легким  звоном  падает  на
пол. "Ну вот, - думаю, - испортил натюрморт!" Нагнувшись, подымаю  ножик
и осторожно кладу его на место.
   - Не трогай ты ничего, я тебя умоляю! - говорит Настасья.
   Пейзаж. Довольно ветхие каменные городские ворота с  маленькой  надв-
ратной часовенкой и с подъемным мостом, переброшенным через ров. К воро-
там ведет широкая песчаная дорога, с двух сторон  обнесенная  грубоватой
деревянной оградой. У ограды стоит нищий с протянутой рукой.  По  дороге
бегает бездомная собачонка. Вечер. Ворота еще освещены, но дорога уже  в
тени. Издалека доносится колокольный звон.
   Мы с Настей выходим на дорогу. Нищий смотрит на нас с надеждой.  Под-
бежавшая собака обнюхивает нас.
   - Как здесь тихо! - произносит Настя. - Только колокола. Люблю  коло-
кольный звон. У тебя есть мелочь?
   Достаю из кошелька несколько монет. Настя подходит к нищему и  кладет
деньги в его ладонь. Нищий кланяется и что-то бормочет. Настя  возвраща-
ется ко мне. Собака ее сопровождает.
   - И воздух здесь очень чистый, - продолжает Настасья, - как на  даче.
Городишко, правда, невзрачненький. Провинция небось.
   Вынув из сумочки кружевной платочек (у Ксюши есть  почти  такой  же),
Настя прикладывает его к глазам.
   - Я понимаю, тебе уже скучно  слушать  меня,  тебе  уже  надоело  мое
нытье, тебе опротивели мои слезы. Но попытайся, попытайся хоть  немножко
меня понять, войди в мое положение, поставь себя хоть на  минутку,  хоть
на секунду, хоть на одно мгновение на мое место! Я уже не очень  молода.
У меня сын. Я просто женщина, наконец. Мне хочется, чтобы рядом был муж-
чина. Мне хочется покоя и уюта. Мне нужна семья. И я люблю  тебя!  Разве
ты не видишь, что я люблю тебя? Разве это незаметно? Неужели ты  в  этом
не уверен? Или ты опасаешься, что я буду плохой женой? Скажи,  ты  этого
боишься? Да скажи же хоть словечко, о господи! Я тебя умоляю!
   Настя наклоняет голову. Плечи ее сотрясаются. Я кладу руки ей на пле-
чи.
   - Успокойся, успокойся, - говорю я. - Видишь ли, понимаешь ли... про-
исходит что-то непонятное, что-то непостижимое. Иногда мне кажется,  что
я сплю и никак не могу проснуться. А иногда у меня такое ощущение, что я
спятил. Но это удивительное безумие! Удивительное! Ты прости меня,  Нас-
тасья. Я, конечно, виноват, я тебе жизнь искалечил. Ты прости меня, если
можешь. Все это, наверное, не к добру. Я не знаю, куда меня  несет,  что
меня ждет, что со мною будет теперь... Но я бессилен с этим бороться.  С
этим невозможно, понимаешь, невозможно бороться!
   Настя плачет, уткнувшись лбом в мою грудь. Я глажу ее плечи.  Мне  не
хочется, чтобы она плакала, но утешить ее мне нечем. Мы стоим перед пей-
зажем Яна ван дер Хейдена. На пейзаже изображены ворота святого  Антония
в Амстердаме.
   - Это не провинция, - говорю я, - это столица Голландии - Амстердам.
   - Да провались он, твой Амстердам! - шепчет Настасья, сжимая  в  руке
совсем мокрый платочек. - Ты бросаешь меня! Ты больше  не  любишь  меня!
При чем тут Амстердам?
   Мы спускаемся в гардероб. Настя все плачет. Мы одеваемся и выходим на
набережную. Около Адмиралтейства Настя садится в автобус. Я  остаюсь  на
остановке. Автобус трогается, я вижу несчастное Настино лицо в окне  ав-
тобуса. Постояв, направляюсь к Дворцовому мосту.
   Нева еще не замерзла. По Неве, отчаянно дымя, плывет маленький, гряз-
ненький портовый буксир. У него красивое гордое имя - "Святополк".  Бук-
сир скрывается под мостом. Дым окутывает пешеходов на мосту. Буксир вып-
лывает из-под моста. На его корме, широко расставив ноги, стоит матрос в
черном, замасленном ватнике.
   Перехожу мост, пересекаю площадь перед Биржей, перехожу еще один мост
и погружаюсь в улицы Петроградской стороны.
   Петроградская - это почти Европа. Это немножко Милан, немножко Париж,
немножко Лондон, немножко Вена, немножко Стокгольм. Когда у меня хорошее
настроение, Петроградская и вовсе Европа. Тогда я гуляю  по  аккуратным,
интеллигентным, застроенным добротными домами улицам, и мне не нужен ни-
какой Запад. Ну зачем мне куда-то ехать, плыть, лететь? Ну зачем мне ку-
да-то тащиться? Не проще ли пошататься по этим приятным  улицам,  загля-
нуть в одну из симпатичных распивочных, выпить чашку  кофе  в  одной  из
уютных кофеен и выкурить трубку, сидя на лавочке в одном из часто  посе-
щаемых мною сквериков и наблюдая, как беспечные ребятишки возятся в пес-
ке. Ну зачем, скажите на милость, мне сначала укладывать вещи в чемодан,
потом вытаскивать их из чемодана, потом снова запихивать их в чемодан и,
наконец, опять вываливать их из чемодана? Пропади он пропадом, этот  че-
модан! Ну ее к лешему, эту Западную Европу! Вот разве что с Ксюшей?
   А вообще-то, довольно мне и Петроградской. У меня здесь чудесное ощу-
щение, будто я за границей, но одновременно и дома. Душа моя здесь  спо-
койна. Душа моя преисполнена здесь благостной лени. Она как бы полудрем-
лет, но при этом и парит где-то на уровне третьих, четвертых, а иногда и
шестых этажей, стараясь из деликатности не заглядывать в окна,  дабы  не
стать нечаянной свидетельницей интимных сцен из частной  жизни  граждан.
Душе моей вольготно в закоулках родной Петроградской стороны.
   Иду по узкой улице с высокими домами. На углу дом с башенкой. Башенка
увенчана куполом, напоминающим средневековый шлем.  На  острие  шлема  -
флюгер в виде флажка. На флюгере цифра - 1897. Я  люблю  эту  башенку  и
этот флюгер, который давно уже не вращается  и  постоянно  указывает  на
восток. Я всегда гляжу на башенку с радостью, убеждаясь в том, что нико-
му не нужный, заржавевший, неподвижный флюгер еще цел. "Жить бы  в  этой
башенке, - думаю я иногда, - жить бы на самом верху, под шлемом  и  гля-
деть оттуда на городские крыши! Жить бы там  уединенно,  общаясь  с  во-
робьями, голубями, кошками и облаками! Жить бы и не тужить!" Улица  кон-
чается. Сворачиваю на широкий проспект. Еще метров сто - и я у цели.
   По причине сравнительно раннего часа в распивочной мало народу.  Беру
стакан "белого крымского" и ставлю его на узкий столик, тянущийся  вдоль
стены. Пью портвейн, наслаждаясь тишиной и чистым  воздухом.  Неподалеку
стоит незнакомый человек с лицом небритым, помятым и не внушающим  дове-
рия. Он поглядывает на меня с приветливой  улыбкой.  Потом  подходит  со
своим стаканом в руке.
   - Слышь, борода, ты бывал в столице Великобритании - Лондоне? - спра-
шивает меня человек.
   - Нет, - отвечаю, - в Лондоне я не бывал.
   - А в столице Австрии - Вене?
   - И в Вене я тоже не бывал.
   - Так, значит, ты не гулял по Рингу и не восхищался  собором  святого
Стефана?
   - Нет, не гулял я по Рингу, не глядел я на здание парламента, не вос-
хищался церковью Карла Барромея и собором святого Стефана тоже.
   - Это плохо, борода! Ну а Париж-то ты небось видел? По Елисейским по-
лям шатался? На Монмартр забирался? На Эйфелеву башню залезал?
   - Увы, Парижа я не видел, по Елисейским полям не ходил, на  Монмартре
не был, на Эйфелеву башню не подымался, Нотр-Дам не осматривал, по Лувру
не бродил, арку Звезды не фотографировал, и ни одной оперы в Гранд-Опера
не посчастливилось мне слушать.
   - Ну, борода! Ты оригинал! Ты уникум! Тебе, видать, уже за  сорок,  а
ты и в Париже еще ни разу не появлялся! А как у тебя с Миланом?
   - Я и Милана не видал, каюсь.
   - А ты не врешь, борода, не шутишь? Не верю я тебе что-то. Ну а Сток-
гольм? Он же тут, рядышком! Неужто ты и Стокгольм ни разу в жизни не по-
сетил?
   - Да и Стокгольм, к сожалению, посетить мне не удалось. Как-то все не
получалось.
   - Ты меня удивляешь, борода. Ты меня просто изумляешь! Честно говоря,
ты меня прямо-таки потрясаешь! Так чего же нам ждать-то  с  тобою?  Чего
нам тянуть? Давай дунем в Лондон денечка на  три?  Полюбуемся  Темзой  и
Вестминстером, поглазеем на Тауэрский мост, подышим лондонским смогом. А
после и в Париж заглянем, и в Милан заедем, и в Вену заскочим. А,  боро-
да? Быть может, ты хочешь в Рим? Колизей это, конечно,  вещь!  Или  тебе
больше по душе Венеция? Поторчим у собора святого Марка,  повздыхаем  на
мосту Вздохов? Можно еще и Испанию охватить - Севилья, Гренада,  Мадрид,
Барселона! В Барселоне насладимся шедеврами чудака Гауди. Слыхал  о  та-
ком? И зря, ты, борода, такой угрюмый, такой сосредоточенный, такой  за-
конопаченный, такой бронированный, такой неприступный! Проще, проще надо
жить, борода! Мягче надо быть, гибче и подвижнее! Веселее надо быть! Ве-
селее!
   Расставшись с разговорчивым любителем странствий, я отправляюсь в ка-
фе. Оно тут же, поблизости. Оно маленькое,  тесненькое.  Все  стены  его
покрыты вульгарной  абстрактной  мазней,  созданной  каким-то  модернис-
том-самоучкой. Этот дилетантский абстракционизм придает  интерьеру  кафе
романтический оттенок, и по вечерам здесь частенько сидят  очень  бойкие
молодые люди, которые очень громко, никого  не  стесняясь,  читают  друг
другу свои очень свежие, только что сочиненные стихи. За кофейным  аппа-
ратом хозяйничает плотненькая пышногрудая брюнетка с челкой  до  глаз  и
красными плотоядными губами.
   - Вам, как всегда, двойную с сахаром? - спрашивает она, глядя  мне  в
глаза южным бесцеремонным взглядом.
   Сидя за столиком и размешивая ложечкой сахар, я ошущаю спиной ее вни-
мание к своей персоне. Кроме того, я ощущаю еще  что-то,  какое-то  неу-
добство, какую-то озабоченность. Утром, едва проснувшись, я обнаружил ее
в себе. Тогда она была еще невелика. Часам к одиннадцати она подросла  и
в Эрмитаже доставляла мне уже  беспокойство.  Сейчас  же,  под  взглядом
красногубой брюнетки, озабоченность стала расти неудержимо.
   ...Ковыряхин сказал: "Зачем нам этот костер полыхаюший?.." И  еще  он
сказал: "Пусть улетает ее голос к пределам тем..." Он  опасный  человек,
этот трактирщик Ковыряхин! Он способен небось черт знает на что! В  гла-
зах у него желтые огоньки! Он ужасный человек, ужасный! Он  может  такое
натворить! А завтра концерт, завтра ее концерт! Надо же  что-то...  Пре-
дупредить надо, предупредить! Помешать! Оградить!
   Выбегаю из кафе, бросаюсь к ближайшему телефону-автомату, набираю но-
мер. В трубке частые гудки. Занято. Еще и еще раз набираю Ксюшин  номер.
Опять гудки. Все еще занято. Выхожу из будки. Стою, жду. Пять минут, де-
сять, пятнадцать. Снова забираюсь в будку, снова набираю номер. И  снова
частые гудки. Занято.
   Спешу к трамваю. Сажусь. Еду. Выхожу у станции метро.  Спускаюсь  под
землю. Врываюсь в вагон. Снова еду. Выскакиваю из вагона. Кидаюсь к  эс-
калатору (он движется невыносимо медленно,  еле  ползет!).  Перепрыгивая
через две ступеньки, бегу по лестнице. Торопясь, то и дело  переходя  на
бег, шагаю по набережной.
   Вот ее дом. Вот крыльцо. Вот дверь. У нее какой-то  непривлекательный
вид, она какая-то облупленная, она приоткрыта. Вхожу в вестибюль. Остат-
ки камина, остатки лепных украшений на потолке. На стене надпись  мелом:
"Сашка - кретин".
   Взбегаю на второй этаж. Две двери. Одна, кажется,  заколочена.  Рядом
со второй два звонка. Нажимаю на один. Дверь не открывают.  Нажимаю  еще
раз. Дверь не открывают. Нажимаю на второй звонок.  За  дверью  слышится
шарканье шагов. Дверь приоткрывается. В щели возникает голова старухи  в
шапке седых, спутанных, нечесаных волос.
   - Вам кого?
   Я молчу. Смотрю на старуху и молчу.
   - Вы, наверно, ошиблись квартирой.
   Я молчу. Дверь медленно закрывается. Щель становится все эже  и  эже.
Голова старухи исчезает.
   - Подождите!
   Дверь приоткрывается снова.
   - Что вам надо?
   И правда, чего мне надо? Чего я хочу?
   Из глубины квартиры доносится пение. Женский голос.
   - Скажите, кто это у вас в квартире поет?
   - Это радио, молодой человек.
   - Неужели радио? Да, да, разумеется, радио... А вы не знаете, в  этой
ли квартире жила когда-то известная певица Ксения  Брянская?  Она  давно
умерла, но...
   - Не знаю, молодой человек. Говорят, какая-то певица здесь проживала,
но фамилию ее никто уж не помнит. Вы спросите в жилконторе. Там,  навер-
но, известно.
   - А можно войти? Мне хочется взглянуть на прихожую.
   Пауза. Я слышу, как старуха дышит за дверью.  Я  слышу  ее  свистящее
астматическое дыхание.
   - Входите!
   Старые выцветшие обои. Старое высокое трюмо с трещиной. Вешалка.  Два
электрических счетчика. Тусклая лампочка под потолком.
   - А большая ли квартира?
   - Три комнаты и кухня. Раньше-то большая была, очень большая. Но  по-
том ее перегородили. В остальные комнаты вход с черной лестницы.
   - А телефона нет у вас?
   - Есть. Пожалуйста, пройдите вот сюда.
   Старуха ведет меня в полутемный коридор. Путая цифры, набираю  Ксюшин
номер еще и еще раз. В трубке тишина, полнейшая, абсолютнейшая, мертвая,
гробовая тишина.
   - А ваш телефон вполне исправен?
   - Вполне. Недавно его чинили.
   Еду в метро. Вагон мягко покачивается. Грохот колес давит на  уши.  В
вагоне свободно, но рядом со мною кто-то сидит. Темное зеркало окна  от-
ражает меня и моего случайного попутчика. Потихоньку его разглядываю.
   Он немолод, солиден и приятно старомоден. Пальто из хорошего сукна  с
большим бобровым воротником (бобер красивый, лучше,  чем  у  Знобишина).
Круглая, бобровая же шапка с черным бархатным верхом.  Небольшая,  акку-
ратно подстриженная седая бородка. Седые лохматые брови. Мясистые, розо-
вые губы сластены. Пухлые пальцы с массивными золотыми перстнями,  лежа-
щие на костяном набалдашнике старинной дорогой трости.
   Человек этот тоже поглядывает на меня от нечего  делать.  Поезд  лихо
проносится где-то под Невой. Вагон раскачивается из стороны  в  сторону.
Вагону весело - он пританцовывает. Несется во мраке под Невой и  притан-
цовывает.
   Вдоволь наглядевшисъ на своего вальяжного соседа, я достаю из кармана
бумажник, извлекаю из него драгоценный билет и начинаю его изучать.
   Он, как и положено, продолговат, но не слишком узок, он не велик,  но
и не чрезмерно мал. Он изготовлен из сероватой, довольно тонкой  бумаги.
По верху пущена надпись: "Зал Дворянского собрания. 16 декабря 1908 г.".
Чуть ниже напечатано: "Билет на концерт К.  В.  Брянской".  Еще  ниже  -
"Партер. 12 ряд. Место 15". В самом  низу  мелкими  буквами  обозначено:
"Типография В. Авидон". У левого края наклеена гербовая марка  благотво-
рительного сбора. Тут же стоит цена билета - "3 р. 20 к.". Под нею  раз-
мер благотворительного сбора - "10 к.". После проведена черта и подведен
итог - "3 р. 30 к.".
   Подняв глаза, я замечаю в окне, что сосед мой с явным волнением  пос-
матривает на меня и на мой билет. Наконец он наклоняется и говорит мне в
ухо:
   - Простите, сударь! А не лишний ли у вас  этот  билет?  Почел  бы  за
счастье приобрести его. Готов заплатить надбавку.
   - Нет, к сожалению, не лишний, - отвечаю я.
   Поезд останавливается. Выхожу. Человек с тростью тоже выходит и  идет
рядом со мною.
   - Сударь, я готов заплатить вам в два раза дороже!
   - Благодарю вас за щедрость, но билет мне гораздо нужнее, чем деньги.
   - Как жаль, сударь, что вы столь состоятельны! То есть,  простите,  я
хотел сказать... Но бывают же такие случаи! Я проездом в Петербурге, и я
ни разу, ни разу еще не слышал Брянскую, хотя премного наслышан о ее фе-
номенальном таланте. Войдите в мое положение, милостивый государь! Усту-
пите мне ваш билет! Ведь вы же небось петербуржец  и  сможете  в  другой
раз... А к нам, в Прокопьевск,  Брянская  не  приедет.  Остается  только
граммофон. Но вы же знаете, что такое граммофон, - никакого впечатления!
Я вас прошу! Я готов встать перед вами на колени! Я заплачу вам десятик-
ратную цену!
   Житель Прокопьевска уже стал мне надоедать. Я прибавил шагу, но он не
отставал. Эскалатор понес нас наверх. Мой преследователь стоял  сзади  и
страстно шептал мне в затылок:
   - Христом богом прошу! Месяц буду молиться за вас! Хотите - два меся-
ца! И за вас, и за ваших родственников!
   - Не могу! - крикнул я, обернувшись. - Поймите же - не могу! Так  же,
как и вы, я во что бы то ни стало, наперекор всему должен оказаться  се-
годня на концерте! У меня тоже ситуация! Поймите!
   Седобородый глядел на меня с отчаяньем. Мясистые  губы  его  дрожали.
"Тоже ненормальный! - подумал я. - Но ведь и  правда  -  Ксения  в  Про-
копьевск ехать не собиралась".
   Выйдя на Невский и свернув за угол, я ахнул. Вся улица  Бродского,  а
точнее Михайловская, была заполнена народом. Вдоль тротуаров,  поблески-
вая лаком, стояли роскошные экипажи.  Между  ними  виднелись  автомобили
редкостных музейных моделей середины девятисотых годов.
   Ко мне тут же кинулись две молоденькие  девицы  в  кокетливых  зимних
шляпках.
   - Ради бога! Один билет! Один-единственный билет! Нам не хватает  од-
ного билета! Мы согласны на хоры, на приставной, на входной! Мы согласны
на все! У вас непременно должен быть один билет! Ну скажите же, признай-
тесь - у вас он есть! Ваша супруга нездорова, и вы идете в  концерт  без
нее, а в кармане у вас лежит совсем ненужный вам билет!  Ну  что  же  вы
молчите?
   - Увы, милые барышни. Я не женат. И в моем кармане нет лишнего  биле-
та. Увы!
   Я стал пробираться сквозь толпу. На меня смотрели с надеждой. Мне за-
искивающе заглядывали в глаза. Мне завидовали не стесняясь. На меня  го-
товы были наброситься, чтобы силой вырвать этот кусочек  серой  шершавой
бумаги с красной гербовой маркой у левого края. Я  протискивался  сквозь
толпу, и мой бумажник, лежавший во внутреннем кармане пиджака,  жег  мне
грудь. Время от времени я ощупывал его сквозь пальто, будто боялся,  что
кто-нибудь из этих курсисток, студентов, молодых канцеляристов и  бравых
гвардейских поручиков попробует украсть его у меня.
   Оттесненный в сторону, я был почти прижат  к  желтой,  оштукатуренной
стене столь любимого мною здания и  заметил,  что  внешний  вид  его  за
семьдесят пять лет ничуть не изменился.  Воспользовавшись  моей  краткой
остановкой, ко мне подобрался красивый молодой человек в мягкой, черной,
изящно надетой шляпе и в белом кашне. От него пахло дорогим  французским
одеколоном (впрочем, может быть и не французским). Юноша смотрел на меня
красноречивым взглядом падавшего в пропасть и в последний миг  уцепивше-
гося за какую-то хрупкую былинку. Смотрел и молчал. Я почувствовал,  как
он схватил мою руку и, крепко стиснув запястье, сунул в ладонь  какой-то
бумажный комок.
   - Умоляю! Умоляю! - шептал молодой человек.
   Я поднес ладонь к своему лицу и разжал ее. На  ладони  лежала  смятая
"катенька".
   - Вы с ума сошли! - возмутился я. - Вы принимаете меня за спекулянта?
Как вы смеете!
   - Не обижайтесь! Умоляю вас, не обижайтесь! - шептал несчастный юноша
хриплым от волнения и совсем еще мальчишеским голосом.
   Сунув "катеньку" ему за пазуху и оттолкнувшись от стены,  я  двинулся
дальше, тут же наткнувшись на шеренгу полицейских, оцепивших  вход.  Мо-
лодцеватый урядник, взглянув на мой билет, грациозно мне козырнул и про-
пустил к крыльцу.
   В гардеробе была давка. Какая-то пожилая дама, перекрывая шум, крича-
ла надтреснутым, картавым, породистым голосом:
   - Варюша! Варюша! Где ты? О боже! Варюша, иди сюда!
   В фойе и в гостиных было тоже не  протолкнуться.  Толпа,  обыкновенно
степенно циркулирующая по всем этим комнатам, на сей раз пребывала в тя-
гостной неподвижности напряженного ожидания. Многие, как  видно,  пришли
пораньше, дабы занять удобные места на диванах или у колонн,  о  которые
так приятно опираться плечом.
   Наконец - звонок. Все торопливо устремились в зал. То и  дело  ощущая
чьи-то локти и дважды наступив кому-то на пятку (О, простите, ради бога!
Такая давка!), я добрался наконец до своего кресла и с облегчением усел-
ся в него, кладя ладони на подлокотники. Подлокотник справа был уже  за-
нят, однако, чьей-то рукой. Эти толстые пальцы, унизанные  перстнями  из
дутого золота, я только что видел. Повернувшись, я бросил взгляд на  об-
ладателя знакомой руки и поразился - рядом со мною восседал господин  из
Прокопьевска!
   - О! - воскликнул я. - Опять мы с вами соседи! Вам удалось-таки  дос-
тать билет?
   Как тогда, в метро, он шепнул мне в ухо:
   - За сто пятьдесят! Просто грабеж!
   - За сто пятьдесят рублей? - не поверил я.
   - Да, за сто пятьдесят целковых! Но я уж не стал жаться. Леший с  ни-
ми, с деньгами. Хоть раз в жизни погляжу на Брянскую. А то  ведь  помру,
так и не увидев это диво. Говорят, что при голосе своем она  к  тому  же
смертельно хороша.
   Зал был уже полон. Он гудел глухо и торжественно. Закрыв глаза,  я  с
наслаждением слушал этот гул. Мне казалось, что я сижу на берегу моря  у
Ай-Тодора. Рядом на камне сидит Ксюша. Сейчас я открою глаза и увижу ее.
Она в белом платье, в белой широкополой шляпе, в белых туфельках.  В  ее
руке белый кружевной зонтик. Тень от зонтика падает на ее задумчивое ли-
цо. Она смотрит на горизонт. Там виднеется  какое-то  судно.  Белопенные
волны, шипя, подбегают к нашим ногам и откатываются назад, таща за собою
блестящую мокрую гальку.
   Подняв веки, я принялся разглядывать зал. Передние ряды мерцали золо-
том погон и женскими бриллиантами. Над ними всеми цветами спектра  свер-
кали подвески хрустальных люстр. В просветах между колоннами сплошь сто-
яли люди. Сверху, с хоров, свешивались головы. На эстраде таинственно  и
многообещающе чернел "стейнвей". По краям эстрады стояли корзины с  пыш-
ными бледно-розовыми хризантемами. Последние опаздывавшие зрители спеши-
ли к своим местам по проходу, сутулясь и втянув голову в плечи, не глядя
по сторонам, торопясь, почти бегом и как-то  нелепо  размахивая  руками,
будто преследуемый кем-то, будто спасаясь от погони, прошел худой  свет-
ловолосый человек в узком черном сюртуке, в до странности  узком  черном
сюртуке. Его подбородок подпирал высокий белый воротничок, до  крайности
высокий накрахмаленный воротничок.
   Ковыряхин!
   Он! Несомненно он! Его худоба, его сутулость,  его  походка!  Я  ведь
знал, что он явится! Знал! И вот он здесь! И не смотрит по  сторонам!  И
вид у него хищный! И руками он машет зловеще! А я ничего не смог, не су-
мел, не принял никаких мер, не  предуведомил,  не  предупредил,  не  дал
знать! И что-то будет, что-то случится, что-то надвигается неотвратимо!
   Вот он добежал до своего ряда, там, впереди, почти у  самой  эстрады.
Вот он пробирается между креслами, то и дело кивая головой,  то  и  дело
извиняясь и стараясь не наступать на ноги. Я вижу его лицо. Он неестест-
венно бледен. Точно так же был бледен  Одинцов,  когда  промахнулся,  не
всадил мне пулю между глаз и, бросив  пистолет  на  землю,  стоял  предо
мною, готовый к смерти. Отчего же Ковыряхин так  бледен?  Он  бледен  от
волнения, от решимости, от мрачной сатанинской решимости! В нем и раньше
было что-то дьявольское, что-то инфернальное! И раньше!
   Вот он повернулся и сел. Его голова утонула в массе прочих голов.  Он
спрятался. Он затаился. Неспроста он сел поближе к  эстраде!  Неспроста!
Но, черт возьми, что же я сижу? Надо бежать куда-то,  надо  действовать!
Что же я сижу?
   Но куда бежать? За кулисы? Там полиция. Меня не пустят, мне не  пове-
рят, примут за сумасшедшего, схватят, потащат. А  трактирщик  преспокой-
ненько будет сидеть и ждать подходящей минуты.
   И вдруг это все же не Ковыряхин? Мало ли таких тощих и сутулых!  Мало
ли таких белобрысых! А бледнолицые в Петербурге почти все! А если даже и
Ковыряхин, то что же? Позавчера в трактире был он изрядно выпивши и плел
невесть что. Прибегу запыхавшись, скажу: "Берегись!" -  и  Ксюша  начнет
хохотать: "Ха-а-ха-ха! Ковыряхин! Да бог с тобою, милый! Он  же  безоби-
ден! Он кроток, как барашек! Демонического в нем нет ни  капли!  Клянусь
тебе - ни одной капли! Он совсем не злодей, он всего лишь трактирщик! Он
и  стрелять-то  не  умеет!  Он  и  револьвера-то  ни  разу   не   видел!
Ха-ха-ха-ха! Ковыряхин! Если уж меня и застрелит кто, то непременно  ка-
кой-нибудь военный. Ты же знаешь - у меня тьма поклонников-военных.  Все
с револьверами. Все чудесно стреляют. И все ужасно кровожадны -  настоя-
щие мужчины! Одинцов меня убьет, натурально. Он уже  вполне  созрел  для
подвига. Он уже столько раз грозился со мной расправиться! Следующий его
выстрел будет направлен точнехонько в меня. Ха-ха-ха-ха!  Ковыряхин!  Но
спасибо, милый, за заботу! Дай-ка я тебя поцелую!"
   И верно. Что я привязался к бедному трактирщику? Все это мои домыслы,
моя мнительность. Фантазия моя разыгралась,  расплясалась,  расшалилась.
Фантазия моя отбилась от рук. А ведь говорил я себе: не надо давать волю
воображению, с ним надо построже. Разве Матвей  Ковыряхин  смахивает  на
убийцу? Ничегошеньки злодейского в нем нет. Просто жалкий неврастеник, и
не более того. Такой же неврастеник, как я.
   О, это было бы даже красиво! В разгаре концерта Ковыряхин вскакивает,
выхватывает из-за пазухи револьвер. Хлопает выстрел. Ксюша, чуть поцара-
панная пулей, от страха и изумления падает в обморок. Трактирщика хвата-
ют, трактирщику взламывают руки. Публика неистовствует. Женщины  визжат.
Ксюшу на руках уносят с эстрады. О, это было бы великолепно! Наутро  все
столичные газеты наперебой, взахлеб, под огромными заголовками!..  А  на
другой день и все газеты необъятной России! И слава Ксении  Брянской  не
знала бы уже пределов! Слава ее стала бы попросту немыслимой!
   Красный бархатный занавес, закрывавший один из двух выходов на эстра-
ду, наконец вздрогнул, колыхнулся, раздвинулся. Вышел приятной внешности
господин с тонкими черными усиками, с блестящими, черными, напомаженными
волосами и в хорошо сшитом фраке. Потирая руки, он  остановился  у  края
эстрады, празднично улыбаясь. Зал мгновенно затих.  В  полнейшей  тишине
кто-то глухо кашлянул и тотчас умолк. Поглядев на ряды партера и на  хо-
ры, господин сделал серьезное выражение лица, многозначительно помолчал,
опустил руки, приподнял подбородок и  громогласно,  очень  торжественно,
нараспев произнес:
   - Начинаем концерт певицы Ксении Владимировны Брянской!  В  программе
цыганские и русские романсы!
   После этого он отступил назад и повернул лицо к выходу. Забывшись  от
волнения, я положил ладонь на руку жителя Прокопьевска, тотчас  отдернул
ее и машинально пробормотал извинение, не спуская глаз с темного проема,
полуприкрытого кроваво-красным бархатом.
   Ксения вышла быстро, деловито, перекинув  через  руку  длинный  шлейф
своего белого с голубоватым отливом платья. Встав посреди  эстрады,  она
бросила шлейф, и он растекся гигантским цветком у ее ног. Обведя глазами
публику, она улыбнулась. Зал молчал. Зал  окаменел.  Зал  задохнулся  от
восхищения. И я, сидящий в зале, вдруг позабыв, что  предо  мною  Ксюша,
тоже окаменел, тоже задохнулся.
   Среди прекрасной белой архитектуры между двух  рядов  стройных  белых
колонн стояло прекрасное, стройное существо в чем-то ослепительно  белом
и тоже несказанно прекрасном. Стояло и улыбалось. Зал был отлично  осве-
щен, но от этой улыбки, кажется, в нем стало еще светлее.
   В затопленном светом огромном зале в полном безмолвии и в полной  не-
подвижности сидели и стояли сотни людей. Все они, широко раскрыв глаза и
приоткрыв рты, смотрели, как улыбается прекрасное существо. Голова, неж-
ные руки, тонкое, затянутое в шелк тело поразительного созданья мерцали,
сияли, сверкали, лучились, искрились, ослепляли, кружили голову, завора-
живали, лишали воли, туманили сознание и вызывали  жгучий  восторг.  Это
был сеанс массового гипноза. Сейчас сверкающее существо взмахнет сверка-
ющей рукой и скажет: "Встаньте!" - и все полторы тысячи человек послушно
встанут. Потом оно прикажет: "Взлетите!" - и все, толкаясь, натыкаясь на
люстры и друг на друга, торопливо взовьются к потолку. Потом гипнотичес-
кое существо еще что-нибудь прикажет, еще что-нибудь придумает. А  после
оно велит: "Умрите!" - и все умрут с радостью, со  слезами  умиления  на
глазах. И зал будет заполнен мертвыми телами.
   "Не слишком ли много на ней драгоценностей? - подумал я. - Она похожа
на витрину фирмы Фаберже, что на улице Герцена, то бишь на Большой Морс-
кой. Любит Ксения роскошь. Но, видит Бог, бриллианты ей к лицу,  брилли-
анты ее не портят, бриллианты ее не  затмевают.  Она  создана  для  этих
сверкающих граненых камешков. А камешки  сотворены  природой  специально
для нее".
   - Ух ты! - тихо сказал мой сосед и цокнул языком. - Ну и ну! -  доба-
вил он. - Фрина! Психея! Ариадна! Галатея! Сама Елена Троянская, не ина-
че!
   "Однако, образован!" - подумал я, покосившись на сибиряка.
   Между тем в зале возник какой-то шорох, который становился все  слыш-
нее. И вдруг будто что-то взорвалось или обвалилось с грохотом.  Публика
здоровалась со своим кумиром.
   Ксения склонилась в поклоне. На ее плече  синим  огнем  вспыхнул  ка-
кой-то камень. Вспыхул и погас. Выпрямившись, она еще раз поклонилась и,
подхватив платье, направилась к роялю. Аплодисменты наконец стихли. Поя-
вился аккомпаниатор. Он уселся на свое место и стал листать  на  пюпитре
ноты.
   - Цыганский романс "Если б я не любила"! - объявил ведущий и удалился
за красный бархат.
   Ксюшин голос показался мне непривычно слабым и как бы слегка надтрес-
нутым.
   "Еще не вполне здорова, еще не распелась, - подумал я. - Быть  может,
и впрямь не стоило мне приходить сегодня? Быть может, и  Ксюша  напрасно
поет, напрасно не отменила концерт? Сегодня ею можно только  любоваться.
Да и вредно ей, наверное, петь, когда она простужена. Ах, Ксюша, Ксюша!"
   Романс был уже спет. Публика аплодировала. Публика стала бы аплодиро-
вать Ксении Брянской даже если бы ее и не слышно  было  совсем.  Публика
привыкла аплодировать этой женщине, она не смеет ей не аплодировать, она
уже давно порабощена ею. О бедная, бедная, счастливая публика!
   Второй романс Ксения спела чуть получше. Третий - еще лучше. Голос ее
вновь обретал глубину и силу, голос к ней возвращался. После каждого ро-
манса аплодисменты становились все громче. Изредка с хоров  и  с  задних
рядов партера слышалось "браво". Ксюша улыбалась все  ярче  и  кланялась
все ниже. В зале уже бушевал восторг. Волны  восторга  прокатывались  по
партеру и обрушивались на ложи. Всплески восторга окатывали хоры и лиза-
ли мрамор колонн. Пена восторга оседала на спинки кресел  и  на  поручни
балюстрад. Восторг просочился на улицу и захватывал тех, кто, не попав в
зал, продолжал стоять на Михайловской. Восторг вытекал на Невский.  Вос-
торг клубился над деревьями Михайловского сада. Брызги восторга долетали
до Марсова поля.
   Слева от меня сидела сухопарая дама неопределенных лет, вся в черном,
со строгой плотной прической прямых черных волос. Она непрерывно смотре-
ла на Ксюшу в маленький, отделанный перламутром бинокль,  не  хлопала  и
ежеминутно вздрагивала от звуков Ксюшиного голоса.  Мне  даже  казалось,
что она слегка постанывает при этом.
   Скрывшись на минуту за красным занавесом, Ксюша снова выходила к роя-
лю, снова пела, и снова грохотали аплодисменты, и выкрики "браво" разда-
вались все чаще. Незадолго перед антрактом к эстраде  подбежал  взлохма-
ченный молодой человек, похожий не то на поэта, не то на провинциального
телеграфиста. Он протянул Ксении букет каких-то голубых  цветов.  Ксения
взяла букет и благодарно подала телеграфисту руку. Тот схватил ее пальцы
и стал осыпать их страстными поцелуями. Чуть  присев  и  отбросив  назад
свой шлейф, Ксения смеялась, а молодой человек увлекся,  забылся  и  все
лобзал, лобзал ее пальцы, все не отпускал их. В зале возник ропот. "Хва-
тит!" - крикнул кто-то. С двух сторон к чувствительному телеграфисту по-
дошли полицейские и взяли его за плечи, но он упорно не обращал  на  это
никакого внимания. Тогда полицейские стали оттаскивать юношу в  сторону,
но он упорно не отпускал Ксюшины пальцы и тянулся к  ним  губами.  Ксюша
все смеялась.
   - Возмутительно! - сказал мой сосед из Прокопьевска.
   Соседка слева сидела прикрыв глаза ладонью, видимо  не  желая  видеть
эту сцену, уже становившуюся неприличной.
   Вскоре телеграфиста все же оторвали от Ксюшиной руки и увели  куда-то
за колонны. Ксюша спела еще один романс, и объявили антракт.
   "Попробовать все-таки пробиться за кулисы? - думал я. - Но ведь Ксюша
может разволноваться, разнервничаться, и опять у нее голос сядет, и кон-
церт будет наверняка испорчен. Да и в самом деле - Ковыряхин ли это?"
   Медленно перемещаясь вместе с толпой по тесноватому фойе, я прислуши-
вался к доносившимся до меня обрывкам фраз.
   - Право же, Гликерия Аристарховна, я не ожидала. Я  много  слышала  о
ней, но, признаться, мне не верилось...
   - Ну что вы! Панина - это совсем, совсем другое!
   - Какой тембр! Нет, какой тембр! Какая нюансировка!  Какая  проникно-
венность! За душу, за душу хватает! Рвет душу, рвет! Нет, господа, тако-
го голоса в России еще не было! Это же...
   - Жаль только, что тексты не слишком хороши. Отчего  же  наши  лучшие
поэты...
   - Вот там, помните, это долгое, бесконечно долгое "ля", и вдруг сразу
вниз, и как на мосту при быстрой езде - сладко так, до слез, до ужаса...
   - А какое дьявольское обаяние! Какая улыбка! И какие руки! Не  только
слушать, но и смотреть на нее...
   - Отчего же не ездит она по заграницам? Пусть  знают  в  Европе,  как
умеют у нас петь!
   - Да, разумеется, голос прекрасно поставлен и от природы красив. И  к
тому же редчайшее трудолюбие. Говорят, что она репетирует все дни напро-
лет. Но все же, Кирилл Модестович, здесь есть  нечто  таинственное.  Это
наваждение! Право слово, наваждение! Уверяю вас, она не просто певица...
   - Сколько страсти! Как чувственно! Вакханка какая-то! Язычница! Сире-
на! Ее страшно слушать! Хочется заткнуть уши и убежать!
   - Почему же не поет она в опере? У нее большой оперный голос!  Почему
же она...
   - Не спорьте, господа,  не  спорьте!  Тут  все  сразу:  и  талант,  и
упорство совсем не женское, и везение, и еще что-то...
   - Феноменально! Такую певицу история дарит нам раз в столетие!
   Я внимательно вглядывался в публику,  надеясь  увидеть  ковыряхинскую
поджарую фигуру. "Если увижу, тут же подойду, - решил  я.  -  Затею  ка-
кой-нибудь разговор, что-нибудь спрошу, о чем-нибудь расскажу. Это долж-
но его смутить, это должно его расслабить, это поколеблет его решимость.
Если она есть, конечно. Если он и в самом деле что-то задумал". Но  под-
жарая фигура не показывалась.
   Я отправился в буфет. Ковыряхина там не было. Я еще  раз  обошел  все
фойе. Ковыряхин не обнаруживался. "Померещился он мне, что ли? - подумал
я. - Теперь мне все время что-то мерещится".
   После антракта зал был окончательно покорен. Вслед за каждым романсом
гремел оглушительный взрыв аплодисментов, проносился тайфун  аплодисмен-
тов, прокатывалось цунами аплодисментов. И было странно, что стены стоя-
ли, и колонны не рушились, и потолок не оседал, и люстры не обрывались.
   Из публики неслись крики, публика требовала исполнения своих  любимых
песен, публика пришла в экстаз. Ксения сияла счастливой улыбкой и  пела,
что просили, или говорила в наступившей тишине: "Это после! Это я спою в
следующий раз!" И снова пела.
   И в пении ее было уже нечто сверхъестественное, даже пугающее.  Горя-
чий клубок почти непереносимых чувств мучил душу,  и  я  совсем  раскис.
"Господи, как хорошо-то! - думал я,  кончиком  мизинца  снимая  слезу  с
уголка глаза. - Господи, какая она... (Ах, черт, не найти  слова,  опять
не найти нужного слова!)".
   Романс "О, можно ль позабыть!" объявила уже сама Ксюша, и зал содрог-
нулся: это был "гвоздь", это был лучший, коронный номер  ее  репертуара,
это было то, что доводило публику до беспамятства.
   Приветственные аплодисменты смолкли. Прозвучали первые такты аккомпа-
немента. Ксения сделала шаг вперед, вытянула руку, плавным движением об-
вела ею зал и взяла первую ноту.
   Моя чопорная соседка наклонила голову. Видимо, глядеть на Ксению  она
была уже не в силах.
   - Простите, - шепнул я ей, - вы не могли бы дать мне  на  минуту  ваш
бинокль?
   Она молча положила бинокль в мою ладонь. Я приставил  его  к  глазам,
покрутил колесико, и из цветного тумана выплыло совсем  близкое  Ксюшино
лицо.
   Оно было вдохновенно. Оно светилось. На щеках розовел румянец.  Влаж-
ные губы блестели. Между ними мерцали  белые  зубы.  Ресницы  трепетали.
Тонкие ноздри вздрагивали. Узкая витая прядь падала с виска на щеку.
   Я опустил бинокль. Я тоже не мог смотреть.
   О, можно ль позабыть бессонные те ночи, Те ночи дивные, тот  неземной
восторг, Тех звезд торжественно сияющие очи,  Той  грешной  страсти  ги-
бельный костер!
   О, можно ль позабыть те сладостные встречи, Тех ласк безумных нестер-
пимый бред, И те бессвязные, томительные речи, Те речи странные, в кото-
рых смысла нет!
   О, можно ль позабыть те сказочные дали, Где побывали мы, и  жар  того
огня, В котором мотыльками мы сгорали? Нет, ты не сможешь позабыть меня!
   Нет, ты не сможешь позабыть меня!
   Ксюшин голос умолк, растворясь в собственном одиночестве и  в  душном
пространстве битком набитого людьми огромного зала.
   - Как поет! Как поет, стерва! - шептал житель неведомого  мне  города
Прокопьевска.
   Снова грохнули аплодисменты. В партере многие встали и хлопали  стоя.
С хоров неслись какие-то истошные вопли. Курсистки что-то  кричали,  пе-
регнувшись через балюстраду и приставив ладонь рупором ко рту. На эстра-
ду летели букеты цветов и записки. Моя соседка спрятала лицо  в  ладони.
Плечи ее прыгали. Я осторожно положил бинокль ей на колени.
   Ксения низко кланялась, улыбаясь и прижимая к груди обнаженные по ло-
коть руки. Синий камень на ее плече то вспыхивал, то гас. Складки шлейфа
извивались и ломались у ее ног. Подойдя к роялю, она взяла за  руку  ак-
компаниатора и подвела его к краю эстрады. Аккомпаниатор тоже  кланялся,
тоже улыбался, и ему тоже бросали цветы. Наконец  он  вернулся  на  свое
место, но публика не успокаивалась. Ксюша махала рукою  хорам  и  кланя-
лась, кланялась, кланялась во все стороны.
   "Спина небось заболит от поклонов?" - подумал я, и в этот миг, в этот
самый миг в первых рядах появилась та самая узкоплечая, сутулая фигура в
том самом черном сюртуке.
   Фигура двигалась между креслами к проходу. К проходу! Вот она  уже  в
проходе, вот метнулась к эстраде. К эстраде! Вот она уже рядом с  Ксени-
ей! Рядом! Вот поднялась длинная черная рука, и в руке было тоже  что-то
черное и продолговатое. Из этого черного, из его тонкого конца, вырвался
язычок желтого пламени.
   Ксюша вдруг странно выпрямилась, схватилась рукою за  грудь  и  стала
снова сгибаться в поклоне, медленно, медленно, как бы нехотя сгибаться в
глубоком, глубоком, глубоком поклоне.
   В зале стало тихо. Затем раздался тонкий женский вопль. Все повскака-
ли с мест. Человек в черном исчез в толпе. Сквозь невообразимый шум  до-
носились свистки полицейских.
   Когда я пробился на эстраду, Ксению уже положили на рояль. Вся белая,
неподвижная и какая-то плоская лежала она на черной плоской крышке  роя-
ля. Шлейф свешивался на пол. Около нее суетились двое. Кажется, это были
доктора из публики. Внизу по проходу уносили закутанное в пурпурный бар-
хат растерзанное тело несчастного трактирщика.
   Протиснувшись к роялю, я взял Ксюшу за руку. Рука была теплая, мягкая
и будто бы еще живая. На Ксюшиной груди  по  платью  расплылось  большое
кровавое пятно. В широко открытых Ксюшиных глазах  остановилось  изумле-
ние. Брови были высоко подняты, а полуоткрытый  рот  был  еще  влажен  и
прекрасен. Я наклонился и в последний раз поцеловал ее губы. И ощутил на
губах кисловатый вкус смерти.
   Ничего больше не видя, натыкаясь на чьи-то тела и спотыкаясь о чьи-то
ноги, я спустился в зал и стал пробираться к выходу.
   Выйдя на улицу,  поворачиваю  налево.  Михайловская,  то  есть  улица
Бродского, пустынна. Около Европейской, как  всегда,  стоят  элегантные,
новенькие финские автобусы. Гляжу на окна филармонии. Они темны. Возвра-
щаюсь назад. Двери филармонии закрыты, у дверей висит  табличка  с  над-
писью:
   СЕГОДНЯ КОНЦЕРТА НЕТ
   Дойдя до угла Невского, я останавливаюсь. Идет снег. Идет  медленный,
бесшумный, крупный, красивый снег. Он падает мне на плечи, щекочет  лоб,
повисает на усах и бороде.
   Стою и гляжу на проносящиеся, уже редкие, машины. Стою и  гляжу,  как
удаляются, растворяясь в снежной пелене,  их  красные  огни.  Неподалеку
стоит милиционер в полушубке. Он поглядывает на меня  с  недоверием.  Он
думает, что я пьян и потому так долго безо всякого смысла  торчу  здесь,
под снегом. Да, несомненно, он думает именно так. Да, конечно я похож на
пьяного.
   Спускаюсь в подземный переход. На стенах висят афиши разных театров и
классически строгие афиши филармонии. Среди прочих висит  очень  старая,
потускневшая афиша, отпечатанная шрифтом в стиле "модерн".
   16 ДЕКАБРЯ в зале Дворянского собрания состоится сольный концерт  пе-
вицы К. В. БРЯНСКОЙ в программе цыганские и русские романсы
   ...Шестнадцатое декабря... шестнадцатое декабря... Но где, где  же  я
видел эту дату раньше? Она, кажется, была высечена на камне. Да, на кам-
не! Она была над входом в какое-то сооружение, в какое-то небольшое зда-
ние... Она была над входом в часовню! В ее, Ксюшину, часовню на  кладби-
ще! Как давно я там не был! Почти год. И не тянуло меня туда, не тянуло!
Ведь Ксюша была жива, была со мною! Впрочем, на кладбище мы с нею  захо-
дили, но это было в девятьсот восьмом, и тогда... и тогда я,  естествен-
но, не мог видеть часовню и эту надпись над входом. И вот поэтому я  по-
забыл, успел позабыть... Но если бы вспомнил в трактире, или вчера,  или
сегодня в начале концерта?.. Ведь я же мог бы ее спасти!  Ведь  тогда  у
меня уже не было бы сомнений! Ведь тогда... А как же часовня?  Ведь  она
существует! Ведь она стоит там, у речки! И на сером камне вырублена  эта
дата! И число обозначено, и месяц, и год. Только у года, будто  нарочно,
сбиты последние две цифры. Стало быть, все заранее  предопределено!  Все
заранее тщательно продумано! Все до мелочей! Потому и забыл  я  о  дате,
что так угодно было провидению, что так надо было! И кому-то было  угод-
но, чтобы подлец Ковыряхин... К тому же на моих глазах! Но кто он,  этот
великий фантазер, этот жестокий драматург, этот автор всех  человеческих
трагедий? За что он бедную Ксюшу? В расцвете красоты! В зените славы! Ей
бы еще петь и петь! Ей бы в оперу! Она потрясла  бы  весь  мир!  И  меня
вместе с трактирщиком он выбрал орудием своей творческой прихоти. Именно
меня ему и не хватало для стройности сюжета. Но, быть может, Ксюша  была
права? Но, быть может, это и есть плата?  За  талант?  За  успех  и  бо-
гатство? К тому же смерть красивая, ничего  не  скажешь.  Жизни  ее  под
стать. На эстраде. На глазах у почитателей.  Положили  на  рояль.  Такую
прекрасную, белую на черный рояль, черный, как смерть. Сколько  лет  она
пела, стоя у этого рояля, опершись о него, отражаясъ в его блестящем бо-
ку! И вот ее положили на него. Как все красиво! Красиво до ужаса, до бе-
зумия. Самое время теперь мне рехнуться. Пример Знобишина соблазнителен.
Стало быть, и правда - за все надо платить. "Граждане, не забывайте  оп-
лачивать проезд!" Забудешь, так напомнят. Где-то ведут учет, в  какой-то
бухгалтерии. "Это уже оплачено, а это представить к оплате. И  пусть  не
забудут расписаться в ведомости!" У Бога, значит, есть такая бухгалтерия
в его "аппарате". Бог дал - Бог взял. А Ксения любила Бога. И часто  мо-
лилась ему. И доверяла ему. Как же не доверять - он дал ей так много.  А
Бог ее, как перепелку, на лету. Метко стреляет! Но, говорят, что  раньше
прочих он берет к себе тех, кого любит. Любил он Ксюшу и не  смог  удер-
жаться - взял ее к себе. Сидит она сейчас у Бога в раю и пьет чай с  ва-
реньем из черной смородины. "Ну что, попела?" - спрашивает  Бог.  "Попе-
ла", - отвечает Ксюша и дует на чай.  Чаевничают  небось  как  положено,
пьют из блюдец, по-русски. "Вот и хорошо, - говорит Бог. - Теперь  чайку
попей, отдохни. У меня тут тепло, спокойно. А я по тебе  соскучился.  Уж
очень ты мила и даровита. Таких женщин, помнится, за всю историю не мно-
го было. На пальцах пересчитаешь".
   Подхожу к афише поближе и ногтем пытаюсь подцепить ее кончик.  Кто-то
берет меня под руку. Оборачиваюсь. Предо мною милиционер в полушубке.
   - Прошу вас, гражданин, следовать за мной.
   Послушно следую. Выходим на Невский, останавливаемся у края тротуара.
Подъезжает патрульная милицейская машина. Распахивается  задняя  дверца.
Из нее вылезает другой милиционер. Поддерживая меня под локти,  милицио-
неры помогают мне забраться в машину.
   Отделение милиции. За столом немолодой лейтенант с усталым  лицом.  Я
сижу перед ним на стуле. Рядом стоит мой милиционер в полушубке.  Теперь
я вижу, что он очень молод. В его глазах есть что-то восточное.
   - Был задержан при совершении акта мелкого хулиганства, - говорит он.
- Срывал со стены афишу. Кажется, пьян.
   Лейтенант подымается из-за стола, подходит ко мне.
   - Дыхните!
   Я дышу.
   - Еще раз дыхните!
   Еще раз дышу.
   - Нет, кажется, трезв. Тем хуже. Зачем срывали афишу?
   Я молчу.
   - Я вас спрашиваю, гражданин: зачем срывали афишу?
   Я не отвечаю.
   - Вообще, товарищ лейтенант, он какой-то чудной. Я это сразу заметил,
когда он еще стоял на Невском. Идет снег, а он не  прячется  -  стоит  и
стоит под снегом. Может, он не вполне...
   - А он испортил афишу?
   - Нет, не испортил. Но  пытался.  Афиша,  видать,  хорошо  приклеена.
Крепким клеем.
   - Предъявите документы!
   Предъявляю. Лейтенант выписывает данные из моего паспорта  в  большую
амбарную книгу. Возвращает паспорт.
   - Что же вы, гражданин! Вроде бы интеллигентный, приличный и  немоло-
дой уже человек, а ведете себя как мальчишка.  Что  же  вы  озорничаете,
гражданин? И что вы все молчите? Ладно, Загидулин, пусть идет. Он,  сда-
ется мне, и впрямь не в себе.
   - У меня горе, - говорю я вдруг. И будто не я это  говорю,  а  кто-то
другой, во мне находящийся и мне незнакомый, говорит помимо  моей  воли.
"Зачем, зачем я это говорю?" - думаю я с тоской и отвращением к себе, но
продолжаю говорить: - У меня умерла любимая женщина, жена.  Только  что.
Два часа тому назад. Она артистка. Ее имя на той афише.
   Теперь замолкает лейтенант. И Загидулин тоже молчит,  опустив  глаза.
Пауза тянется долго.
   - Та-а-ак, - произносит наконец лейтенант и снова умолкает. - Загиду-
лин, - говорит он, вдоволь намолчавшись, -  бери  машину,  сажай  в  нее
гражданина, поезжайте  на  Невский  и  снимите  афишу.  Пусть  гражданин
возьмет ее себе. После отвезешь его домой.
   Едем. Загидулин виновато прячет глаза. Вылезаем. Спускаемся  в  пере-
ход. Ищем афишу. Ее нет. Место, на котором она висела, свободно.
   - Вот черт! - удивляется милиционер.  -  Но  вы  не  расстраивайтесь,
гражданин. Мы вам достанем эту афишу. Достанем и привезем.  Вы  уж  меня
извините. Я понимаю, вам тяжело.
   Выезжаем на набережную.
   - Остановите машину, - говорю я, - дальше пешком пойду.
   На набережной ни души. Снег валит не переставая. Ступни мои утопают в
снегу. Останавливаюсь под фонарем и гляжу, как мечутся снежные  вихри  в
холодных лучах люминесцентной лампы. Миллионы неслышных снежинок  пляшут
вокруг фонаря судорожный белый танец. А там,  за  снежной  кутерьмой,  в
темноте декабрьской ночи стоит черный, полузанесенный снегом  рояль.  На
нем лежит что-то белое и плоское, некая фигура,  вылепленная  из  снега.
Совсем неподвижная снежная фигура.
   Выхожу на мост, останавливаюсь у высокой  чугунной  ограды  и  смотрю
вниз. Черная, холодная, страшная вода с шипением обтекает гранитные  бы-
ки, стремясь на запад - в Маркизову лужу, в Финский залив, в  Балтийское
море, в Атлантический океан. Она  уносит  какой-то  продолговатый  белый
предмет. За ним, извиваясь, то погружаясь в воду, то всплывая, то  сужа-
ясь, то расширяясь, тянется как бы хвост, как бы  шлейф,  длинный  белый
шлейф...
   Перехожу мост. Весь я в снегу. Ноги мои уже по  колено  зарываются  в
снег. Фонари мутными пятнами отмечают линию набережной. Какой  снегопад!
Давно такого не было. Давно-давно такого не было. Какой роскошный снего-
пад!
   У фонаря стоит женщина, вся в белом. Подхожу и всплескиваю руками:
   - Боже мой! Ты здесь, под  снегом,  без  пальто,  в  легком  шелковом
платье!
   Ксения молчит. В широко раскрытых ее глазах еще стоит изумление. Бро-
ви по-прежнему высоко подняты, а полуоткрытый рот по-прежнему прекрасен.
Я беру ее обеими руками за щеки и  снова  целую  этот  влажный,  кармин-
но-красный, кроваво-красный рот. Я целую его долго. Но Ксюша не отвечает
мне, рот ее неподвижен. Снег падает ей на лицо и не тает. Снег  засыпает
ей глаза и не тает.
   - Ксюша! - кричу я и трясу ее за плечи. - Что с тобою, Ксюша? Очнись!
   Сонмы снежинок, овевая нас, уносятся куда-то вверх,  в  беспросветную
темень неба. А оттуда, сверху, из темени, опускаются  столбы  светящейся
снежной пыли.
   Ксюша исчезает. Я стою под фонарем один, прижимаясь бородой к  холод-
ному чугуну его высокого столба.
   Ксюши уже нет. Я бреду дальше. Я останавливаюсь под  следующим  фона-
рем. Я жду, но Ксюша больше не появляется. И опять я бреду  под  снегом,
увязая в сугробах. Ксюши больше нет.
   Открыв дверь и войдя в прихожую, я вижу свою мать. Она смотрит на ме-
ня с тревогой.
   - Почему ты не спишь? - изумляюсь я.
   - Что случилось? - говорит мама. - У тебя ужасное лицо!
   Медленно стягиваю с себя пальто и стряхиваю с него  снег.  Подхожу  к
зеркалу. И верно, лицо у меня страшноватое. Я ли это вообще? До этой но-
чи я узнавал себя. Теперь не узнаю. Решительно не могу узнать!  Какой-то
чужой, измученный жизнью старец глядит на меня из зеркала. Волосы  стоят
дыбом, борода взлохмачена. Похож на мельника из "Русалки". Мама всхлипы-
вает за моей спиной.
   - Ради бога, скажи, что с тобой творится? Целый год с тобой  происхо-
дит что-то страшное. Я же чувствую! Я ночами не сплю!
   - Успокойся, мамочка, - говорю я, направляясь в свою комнату и  зажи-
гая торшер. - Успокойся. Теперь уже все кончено. Теперь  уже  все  будет
хорошо. Теперь тебе уже нечего опасаться за меня. Я еще немножко  потом-
люсь, пострадаю, и это пройдет. Ибо все, как известно, проходит,  проно-
сится, проскальзывает мимо нас туда, назад, к уже бывшему и невозвратно-
му. Впрочем, возвраты иногда случаются. В очень редких, в крайне редких,
в чрезвычайно редких, в редчайших случаях. И  тогда  начинается  великая
путаница, и тогда происходит невероятный кавардак, невероятный.
   Выдвигаю ящик письменного стола, достаю фотографию Ксении и ставлю ее
на письменный прибор, на старинный письменный  прибор  с  подсвечниками,
подаренный мне родственниками в ту далекую пору, когда старина была  еще
не в почете.
   - Мама, у нас в доме есть свечи?
   - Сейчас!
   Матушка долго возится на кухне, открывает и закрывает дверцы кухонных
шкафчиков, что-то вытаскивает, выкладывает, выгребает. Я слышу, как  она
возится.
   - Вот, нашла два огарка!
   - Отлично.
   Вставляю огарки в подсвечники, чиркаю  спичкой.  Теплый  колеблющийся
свет озаряет Ксюшино лицо. Оно спокойно и задумчиво.
   За спиною шорох. Мама стоит в дверях, не уходит.
   - Да не мучайся ты так! Мало ли женщин на свете! Ты еще не стар.  Вот
Настя. Она тебя любит. Я знаю. Она тебя очень любит. И она хорошая  жен-
щина. А эта особа, видать, с большими претензиями. Я это сразу заметила.
И подумала: не будет тебе с нею счастья. Из таких не  получаются  путные
жены. Им лишь бы хвостом  повертеть.  Плюнь,  не  расстраивайся.  Ложись
спать. Может, одумается еще и вернется. Вообще-то, она, конечно,  краси-
вая, что говорить.
   Дую на свечи. Они гаснут. Две бледные струйки  дыма,  извиваясь,  как
Ксюшины волосы, тают в воздухе. Стелю постель, раздеваюсь, гашу  торшер,
ложусь. Лежу в полутьме. За окном, на улице - фонарь. Его свет  пробива-
ется сквозь шторы. Лежу с открытыми глазами. На стенах  мои  неподвижные
безликие люди. То ли они и впрямь без лиц, то ли они стоят  и  сидят  ко
мне спиной, потому что не в силах глядеть на меня. Но отчего? От  жалос-
ти? Или от презрения? Или от того и другого сразу?
   Ксения погибла. Я не смог защитить ее от судьбы. Я не смог  противос-
тоять потоку времени, который смыл ее в прошлое,  как  сорванный  ветром
сухой осенний лист, как обрывок вчерашней газеты, как  пустой  спичечный
коробок. Время всесильно. Намерения его неизвестны.  Поведение  его  не-
объяснимо. Можно лишь твердить исступленно: зачем?  зачем?  зачем?  -  и
бессильно сжимать кулаки. Можно еще скрежетать зубами при  этом.  Ксения
мертва. Ее похоронят на С...ком кладбище. Ее уже давным-давно похоронили
на С...ком кладбище. Она уже много лет лежит  там  в  сыром  и  холодном
склепе под бетонным полом своей обветшалой часовни.
   А комната моя вроде бы растет. Стены раздвинулись, потолок приподнял-
ся. Люстра - вон как высоко. Маловата она уже для такой комнаты.  Другую
надо купить, побольше. И лучше старинную, в стиле "модерн". На днях  ви-
дел в комиссионке - вполне приличная люстра в хорошей сохранности.  Даже
софиты старые уцелели. Но странно - потолок уходит все выше и выше. Да и
стены разошлись так широко, будто их и нет совсем. Да, да, их уже нет. И
не в комнате я уже, а на площади, заполненной безликим, молчаливым, при-
думанным мною народом. И не ночь это зимняя, снежная, а летний солнечный
день. Однако на небе, на темноголубом глубоком небе сияют крупные,  соч-
ные крымские звезды. Я лежу на своей тахте под солнцем и звездами посре-
ди обширной площади, окруженный толпой неподвижных людей, у которых  нет
и намека на лица.
   Возникает какой-то легкий шум. Толпа расступается, образуется свобод-
ный коридор. В конце коридора показываются другие люди,  с  лицами.  Они
направляются ко мне, они приближаются. Впереди Ксюша со шлейфом,  изящно
переброшенным через руку. Идет и улыбается, как ни в чем не бывало. И на
платье никаких следов крови. Притворщица! А я-то поверил, что она  умер-
ла! А я-то убивался! А я-то горевал! За Ксюшей в джинсах и пушистом сви-
тере семенит Настя. Она тоже улыбается и машет мне  белой  красивой  ла-
донью. Далее - Знобишин. В обеих его руках бутылки шампанского. Он  при-
ветственно подымает их над головой и тоже улыбается во весь рот. Рядом с
ним злодей Ковыряхин в своей васильковой рубахе. Он  тащит  самовар.  Из
самовара струится пар. На губах  у  Ковыряхина  вовсе  не  ковыряхинская
улыбка - она какая-то по-детски простодушная. Из-за самовара выглядывает
бандитская физиономия Дмитрия. Этот  улыбается  только  глазами,  только
чуть-чуть. А вот и подполковник Одинцов. Он  в  парадной  форме,  с  ак-
сельбантами и с двумя крестами на выпуклой груди. Поглаживая рукой в бе-
лой перчатке свои пышные вороные усы, он улыбается строго, по-военному.
   И вот они все подходят ко мне. А я все лежу. "Надо бы встать,  -  ду-
маю, - что же это я валяюсь?" Но почему-то не встаю.  Вот  они  окружили
меня. Смотрят. Улыбаются. "Слава богу, все живы! - радуюсь я. -  Хорошо,
что все закончилось благополучно".
   Ксюша склоняется надо мною и целует меня в лоб. Потом и Настя, не пе-
реставая улыбаться и, видимо, с трудом сдерживая смех, целует меня в ви-
сок. И Знобишин тоже целует. "Ах вот оно что! - догадываюсь я наконец. -
Все они живы, а я помер. Потому и лежу, как колода, пальцем мне  не  ше-
вельнуть. Как же это получилось? Но хорошо, что я, а не  Ксюша,  хорошо,
что я! Только непонятно, почему им весело. Непонятно".
   Ковыряхин ставит на землю самовар и тоже прикладывается к моему  вис-
ку. О лицемер! О безумец! О гнусный убийца! Впрочем, Ксюша-то жива.  Вот
она что-то шепчет на ухо Настасье. Та понимающе кивает головой. Подружи-
лись девочки! Быстро! Тут же, у моего хладного, еще не погребенного  те-
ла!
   Одинцов, прежде чем чмокнуть меня в переносицу, неторопливо  крестит-
ся. Его ордена самодовольно звякают. Его аксельбанты  торжествующе  шур-
шат. Он-то небось ликует. И благодарит Бога. Уж не он ли меня и  застре-
лил в состоянии аффекта? С дуэлью дело не вышло, а аффект штука  верная.
Как оно все повернулось, оказывается! Сейчас они  меня  хоронить  будут,
улыбаясь.
   Какой-то громкий звук - не то звериный рык, не то горный обвал, не то
шквал аплодисментов (опять Ксении аплодируют?) разносится над  площадью.
Все исчезает. Я лежу в своей комнате. За окном по ночной улице прогромы-
хал тяжелый самосвал: в городе убирают снег.
   Подымаюсь с постели, подхожу к столу, нащупываю коробок, зажигаю све-
чи и сажусь перед Ксюшиной фотографией. Сижу долго, пока свечи не сгора-
ют.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ
   Январь.
   Кладбище.
   Ксюшина часовня.
   Руками разгребаю снег и кладу на ее ступени  букет  белых  хризантем,
белых, как снег. За моей спиной шаги. Они приближаются, они затихают.
   Поворачиваю голову. Предо мною двое мальчишек (уж не те ли, что  тог-
да, в феврале, бегали с портфелями по ту сторону  речки?).  Мальчишки  с
любопытством смотрят на меня и на часовню. Читают надпись.
   - Дяденька, это ваша родственница?
   - Да, родственница.
   - Ваша бабушка?
   - Да... почти бабушка.
   - А красивая у вашей бабушки могила! Церковь целая!
   Проваливаясь в сугробы, мальчишки бегут к речке. Хохочут. Снимаю пер-
чатки - они совсем мокрые. Руки покраснели, замерзли. Бреду по  тропинке
обратно. Оглядываюсь. Цветы на ступенях едва  заметны.  Они  совсем  как
снег. Подхожу к церкви. Службы нет. Церковь закрыта, и погреться  негде.
Медленно иду к кладбищенским воротам. У ворот  меня  поджидают  знакомые
мальчишки.
   - Дяденька, а что, ваша бабушка была очень доброй? Вы ее очень  люби-
ли?
   - Да, я ее очень, очень любил. Она была удивительной женщиной.  Ни  у
кого никогда не было такой хорошей бабушки, как у  меня.  Мне  чертовски
повезло.
   - Только зря вы, дяденька, оставили на могиле цветы. Тут старушка од-
на есть. Она цветы на кладбище собирает и на рынке их продает.
   - Ну что ж, я пойду на рынок, куплю у старушки свои цветы и снова по-
ложу их у часовни.
   - А она их опять украдет и опять будет их продавать.
   - А я их опять куплю.
   - И вам не жалко денег, дяденька?
   - Жалко. Но что делать? Моя бабушка страсть как любила цветы.
   - А хотите, мы будем ваши цветы караулить? Мы  тут  рядом  живем.  Мы
знаем, когда эта бабка приходит.
   - Ну, если вам не трудно, я буду вам благодарен.
   - Вы бы их в полиэтилен завернули, а то они быстро замерзнут.
   - Нет, в полиэтилен нельзя. Бабушке не понравится  полиэтилен.  Пусть
так лежат.
   - А если пойдет снег, мы его разгребем.
   - Вот за это спасибо!
   Февраль.
   Научный отдел Музыкального музея. Научный сотрудник  Марианна  Макси-
мовна - темноглазая, темноволосая, энергичная и  разговорчивая  женщина.
Ей лет сорок с совсем маленьким, еле заметным хвостиком. А может быть, и
без хвостика.
   - Трудно, знаете ли, работать. Помещений не хватает. Средств -  тоже.
Вчера принесли два письма Собинова. Интересные письма, а купить  не  мо-
жем. Деньги будут только во втором полугодии. А письма-то уйдут,  письма
не дождутся второго полугодия, письма перехватит какой-нибудь частник. А
они интереснейшие. Давайте я вам одно прочитаю. Оно  недлинное.  Что  же
касается Брянской, то есть у нас, конечно, кое-что,  немного,  но  есть.
Жалко ее, голубушку. Такая была слава! Такое было сияние! А после - тем-
ный омут забвения, почти полнейшего  забвения.  Несправедливо,  конечно.
Это же наше, русское, неповторимое, невосполнимое, бесценное. Вся Россия
по ней с ума сходила. Теперь даже трудно вообразить. Подождите  минутку,
сейчас принесу.
   Марианна Максимовна удаляется в соседнюю комнату. Я подхожу  к  окну.
Музей располагается на одной из центральных площадей рядом  с  одним  из
знаменитейших театров. Из боковых дверей театра рабочие вытаскивают  де-
корации и расставляют их на снегу, - видимо, ждут машину, чтобы  отвезти
декорации на склад. Выносят стену с окном. Стена оклеена полосатыми  ро-
зовыми обоями, на окне болтается  голубенькая  занавеска.  Выносят  пару
колченогих стульев. Выносят статую обнаженной девы, стыдливо  прикрываю-
щейся ладонью. Ее тащат без особой  натуги.  Наверное,  она  сделана  из
папье-маше. Проходящий мимо дядька с большим пакетом под мышкой замедля-
ет шаг и глядит на девичьи прелести, но тут же, застыдясь, отворачивает-
ся и, переложив пакет под другую руку, топает дальше.  Выносят  фикус  в
кадке. Его тоже несут легко, он тоже ненастоящий. Выносят  плоский,  фа-
нерный, куст цветущей белой сирени...
   Дрожащими руками развязываю тесемки серой  старенькой  папки.  Сверху
лежит большой, пожелтевший, сложенный несколько раз бумажный лист. Осто-
рожно его разворачиваю.
   16 ДЕКАБРЯ в зале Дворянского собрания состоится сольный концерт  пе-
вицы . . . . . . . . . . . . . . .
   - Это афиша ее последнего концерта, - говорит Марианна Максимовна.  -
На этом концерте она и погибла. Ее убили.
   - Убили? - говорю я с притворным изумлением. - То есть как это убили?
Кто убил? За что? Почему?
   - О, тут, знаете ли, очень романтическая история. Мы  еще  специально
этим не занимались. Она ведь была очаровательнейшей женщиной. К тому  же
и слава неслыханная. Короче говоря, мужчины вокруг нее гудели, как шмели
вокруг жасминового куста. Один поэт, ныне тоже забытый,  был  влюблен  в
нее безумно и ходил за нею по пятам. Видимо, от любви он и в самом  деле
помешался. Шестнадцатого декабря тысяча девятьсот восьмого года на  кон-
церте в зале Дворянского собрания, в нынешней филармонии,  на  глазах  у
многочисленной публики он выстрелил в Брянскую из пистолета. Толпа,  ка-
жется, растерзала его. Вообще, жизнь этой певицы была на редкость краси-
ва, на редкость. А каков конец! Позавидуешь!
   Я тихонько складываю афишу. Под нею  лежат  фотографии.  Их  довольно
много. Марианна Максимовна комментирует:
   - Вот здесь ей лет двадцать, не больше - это самое начало ее карьеры.
Очень мила, не правда ли? Очень! А вот она на гастролях в Одессе. А  это
ее приезд в Варшаву. А вот эта фотография мне  нравится  больше  прочих,
здесь она чудо как хороша!
   В моих руках та самая, знобишинская, а теперь уже и  моя  фотография.
Мне неловко, мне кажется, что Марианна Максимовна замечает мое  волнение
и о чем-то догадывается. Хотя о чем  же,  собственно,  она  может  дога-
даться?
   - Скажите, пожалуйста, - обращаюсь я к ней  и  пугаюсь,  услышав  ка-
кой-то глухой, совсем не свой голос, и долго откашливаюсь,  чтобы  голос
прочистился, - скажите, пожалуйста, а живы ли какие-нибудь  родственники
Брянской?
   - О да! Жива ее племянница. Дряхлая старуха. В прошлом  актриса  опе-
ретты. Ее зовут Алевтина Арсеньевна Скородумова. Она живет  в  Доме  для
актеров на пенсии. Мы обращались к ней однажды. К сожалению, от ветхости
она уже плохо помнит те времена и часто путается, а иногда попросту при-
думывает то, чего явно не могло быть. Она, к  примеру,  упорно  твердит,
что Брянскую убил ее муж, подполковник Одинцов, что он был ужасный  рев-
нивец и не мог простить ей того самого поэта, что Брянская  собралась  с
ним расстаться, и тогда он...
   - Но почему, собственно, всего этого не могло быть?
   - Потому что, судя по всему, Одинцов был  человеком  нерешительным  и
слабовольным. Такие не убивают своих жен. Таких  бросают,  и  они  долго
страдают, и упиваются своими страданиями, и  начинают  пить  горькую,  и
пьют все усерднее и усерднее, и становятся пьяницами, и вконец  спивают-
ся.
   - А знаете, Одинцов и на самом деле был таким человеком.
   - Но вам-то откуда это известно?
   Я спохватываюсь и, уткнувшись в папку, продолжаю изучать ее  содержи-
мое, силясь придумать приличный ответ.
   - Мне это доподлинно не известно, но я почему-то в этом  уверен.  Со-
вершенно уверен.
   Подымаю глаза и встречаю недоуменный взгляд Марианны Максимовны, дол-
гий недоуменный взгляд. Снова опускаю глаза и продолжаю копаться в  пап-
ке. Читаю вырезки из газет и журналов.
   "Концерты К. В. Брянской в Астрахани
   Мы уже привыкли к триумфам госпожи Брянской, но то,  что  на  прошлой
неделе происходило в Астрахани, превзошло все мыслимые  степени  успеха.
Публика безумствовала. На третьем концерте Брянской  пришлось  спеть  на
"бис" 21 романс. "О, можно ль позабыть!" певица  по  требованию  публики
спела три раза подряд. Концерт закончился после полуночи.  Артистка  еще
раз продемонстрировала поразительное трудолюбие, творческую  щедрость  и
редкую широту души. Днем певица старалась не выходить из гостиницы.  При
каждом появлении на улице ее мгновенно окружала толпа поклонников и пок-
лонниц, которые буквально не давали ей  прохода.  В  среду,  подкараулив
Брянскую у театра, почитатели едва не раздавили свою  богиню,  притиснув
ее к стене. Вовремя подоспевшие чины полиции с большим трудом спасли пе-
вицу от грозивших ей увечий. Брянская скрылась в гостинице без шляпы и с
порванным рукавом платья. Как говорят, астраханский градоначальник  выс-
казывал неудовольствие по поводу гастролей  Брянской,  заявив,  что  она
превратила его город в сумасшедший дом и что для наведения порядка  при-
ходится прибегать к помощи пожарных".
   "Театральная хроника
   К. В. Брянская, помимо изумительного голоса, несравненного таланта  в
исполнении цыганских романсов и редкостного умения очаровывать  слушате-
лей, обладает и незаурядными коммерческими  способностями.  Недавно  она
заключила контракт с фирмой "Лира" на запись 20 граммофонных  пластинок.
Она потребовала за штуку по 600 рублей. С нею долго торговались, но  она
не уступила ни копейки. Фирме пришлось согласиться с  требованиями  неп-
реклонной и знающей себе цену знаменитости".
   "ТОЛЬКО ТАК ОНА И МОГЛА УМЕРЕТЬ
   (на смерть К. В. Брянской)
   Брянской больше нет. Россия оплакивает свою любимицу. Россия в  трау-
ре. Смерть великой певицы потрясла всех. Навеки умолк этот удивительный,
томительно-волнующий, неземной голос. Никогда  не  увидим  мы  более  ее
изящную, тонкую фигуру, никогда не восхитимся ее  обворожительной  улыб-
кой. Но, да простят нам моралисты, смерть ее была столь  же  прекрасной,
как и ее жизнь, как ее бесподобное искусство. Только  так  она  и  могла
умереть. Тот, кто присутствовал в зале Дворянского собрания 16  декабря,
никогда не забудет этот вечер, ибо Ксения Брянская пела воистину феноме-
нально, будто предчувствуя свою гибель. Она была в экстазе, и ее  экстаз
передался публике. То, что происходило в зале в последние  минуты  жизни
певицы, уже выходило за рамки искусства. Это было нечто непостижимое".
   Опять фотографии. Ксюша в самом  знаменитом  своем  платье.  Ксюша  в
простой скромной кофточке. Ксюша в знакомой мне каракулевой шубке. Ксюша
в маленькой меховой шапочке (кажется, это та, соболиная). Ксюша в огром-
ной шляпе со страусовыми перьями (жаль, что я не видел ее в этой шляпе).
Ксюша на Невском в своей коляске, и спина Дмитрия виднеется, и его  шап-
ка. Ксюша со своим аккомпаниатором у рояля. Ксюша в каком-то саду. Ксюша
на каком-то банкете. Ксюша стоящая, Ксюша сидящая, Ксюша полулежащая  на
тахте - из-под края сверкающего, то ли серебристого, то ли  золотистого,
парчового платья высовывается острый носок туфли. А вот и фотографии по-
хорон. Этого я уже не видел. Время не пустило меня на ее похороны.
   Необозримая толпа заполняет набережную  у  Николаевского  моста.  Над
толпой там и сям возвышаются полицейские  на  лошадях.  Толпу  рассекает
траурный кортеж. Впереди несут бесчисленные венки. Далее движется белый,
украшенный цветочными гирляндами катафалк, запряженный  шестеркой  белых
лошадей, их ведут под уздцы похоронные служители  в  белых  цилиндрах  и
длинных белых балахонах.
   Заваленный цветами гроб. Вокруг него -  люди.  Повернув  головы,  они
смотрят в объектив. Вглядываюсь в их лица...
   - Нет ли у вас, Марианна Максимовна, лупы?
   - Пожалуйста!
   Разглядываю лицо человека, стоящего в  глубине  фотографии.  Он  один
смотрит в сторону. Он бородат. Он поразительно похож  на  меня.  И  даже
пальто на нем...
   Кладу лупу. Откидываюсь на спинку стула. Гляжу на  портрет  Шаляпина,
висящий на стене. Великий певец взирает на меня сверху вниз с нескрывае-
мым пренебрежением.
   - Простите меня, Марианна Максимовна, но я почему-то волнуюсь,  очень
волнуюсь. Меня волнует все, что связано с судьбой этой женщины. Мне  бе-
зумно хочется написать о ней книгу,  но  я  не  уверен,  что  эту  книгу
все-таки напишу. Мне что-то мешает. Мне мешает мое загадочное  волнение.
Я его боюсь.
   Встаю из-за стола, подхожу к окну. Декорации все еще стоят на  снегу.
Кое-что добавилось: кусок деревянной ограды с калиткой, большая  китайс-
кая ваза с букетом роз, очень похожих на живые, и высокие напольные часы
с маятником. Маятник, как ни странно, качается. Значит, часы  настоящие.
Только они настоящие, только время подлинно,  все  остальное  бутафория,
подделка, имитация, все остальное - только видимость. Стало быть, я при-
сутствовал на похоронах и стоял у ее гроба. Но  отчего-то  не  помню  об
этом, но отчего-то память у меня совсем отшибло.  Или  это  мой  двойник
стоит там, у изголовья ее гроба, в декабре 1908-го? А может быть, я  все
же свихнулся и мне остается только отправиться в  ближайший  сумасшедший
дом и чистосердечно в этом признаться, дабы не причинять  лишних  хлопот
родственникам и службе неотложной помощи?
   - У нас есть пластинки Брянской, - слышу я голос Марианны Максимовны,
- хотите, я вам что-нибудь поставлю?
   - Нет, нет, не надо! А впрочем... впрочем, поставьте.
   И снова, как тогда, в марте, у Ковыряхина, сквозь  шипенье,  сипенье,
потрескиванье до меня доносится Ксюшин романс.
   Не терзайте себя, не страдайте, Не ломайте в отчаянье рук, У  цыганок
вотще не гадайте - Полюбите другую, мой друг.
   Не ищите меня, не зовите. Песня спета, угасла звезда. Прокляните  ме-
ня, прокляните! Позабудьте меня навсегда!
   Март.
   Трамвай останавливается на кольце. Все выходят, и я  тоже.  Все  идут
направо, в парк и к ресторану. Я иду налево, к мосту.
   Мост очень старый, деревянный. Перила его  прогнулись,  перекосились.
Доски тротуара кое-где провалились. Изредка по мосту  проезжают  машины.
Пешеходов не видно.
   Останавливаюсь посреди моста (о, как я  люблю  торчать  на  всяческих
мостах!). Под мостом большая полынья. В полынье плавают дикие  утки.  Их
множество. Они сытые, гладкие, красивые. Они ничего не боятся  и  вполне
довольны своим существованием. Они не улетают на юг, а проводят всю зиму
в городе. Впрочем, и летом они не покидают город. Им здесь лучше, чем на
лоне природы. Здесь есть вода и есть пища. Здесь никто не палит в них из
двустволок, и зубастые собаки не хватают их, бьющихся в агонии, истекаю-
щих кровью, за крыло, чтобы положить к  ногам  кровожадного,  пропахшего
порохом охотника. Но как они догадались, что в городе их  спасенье?  Кто
им намекнул? Кто их надоумил? Природа хитра. Она понимает, что человек -
хищник, что если бежать от него, то он, как  всякий  хищник,  непременно
кинется вслед, и непременно догонит, и обязательно убьет.  Или  издалека
выстрелит в спину и тоже убьет. Но если самой пойти навстречу  человеку,
то он удивится, и слегка растеряется, и опустит ружье, и  скажет:  "Надо
же!" Потому что он все-таки человек, и  душу  его  навещают  благородные
чувства, и он бывает совестливым и даже милосердным. Вот он, этот  чело-
век, в детстве стрелявший в воробьев из рогатки и  истреблявший  лягушек
просто от скуки, - вот он, этот человек, в юности с жадностью  хватавший
руками бьющуюся на крючке плотвичку и хладнокровно, когда  его  просили,
отрубавший голову живому петуху, - вот он, этот человек, в  зрелые  годы
почти спокойно топивший в ведре несчастных слепых котят, - вот он,  этот
страшный человек, это чудовище, стоит на мосту и с умилением  глядит  на
диких уток, приютившихся под мостом. А раньше он видел диких уток только
в зоопарке и как-то не обращал внимания на то, что они  такие  красивые,
что у них такие отточенные, такие законченные формы и  такая  изысканная
расцветка, что они так здорово плавают и ныряют, что их красные перепон-
чатые лапы так ловко загребают воду и что они, почти как собаки и кошки,
так забавно отряхиваются, когда выбираются на сушу.
   Некоторые утки непрерывно плещутся в воде, - наверное, им так теплее,
веселее. А другие неподвижно сидят на льду, поджав под  себя  лапы.  Лед
желтый и весь в трещинах. Год назад, в марте, я впервые ехал с Ксюшей  в
ее коляске. Но прошлогодний март был холодный, совсем зимний. А нынешний
- вполне весенний, теплый. И утки небось радуются, что, слава богу,  пе-
резимовали и теперь им будет полегче.
   Неподалеку от меня останавливается старушка, очень старенькая и очень
интеллигентная старушка в очень старомодной, но не лишенной элегантности
меховой шляпке и в столь же старомодном, но чистеньком пальтеце. В одной
руке у нее палочка, в другой продуктовая, довольно ветхая сумка из  дер-
матина. Такие сумки предприятия легкой промышленности выпускали в  пяти-
десятых годах. Старушка ставит палочку к ограде и долго  что-то  ищет  в
своей сумке. Наконец она извлекает из нее бумажный кулек,  разворачивает
его, достает из него несколько кусочков черствой булки и  начинает  кро-
шить их в воду. Утки приходят в крайнее  возбуждение.  Спеша,  толкаясь,
они устремляются к лакомству. Те, что дремали на льду, тут же просыпают-
ся. Вода под мостом кипит, и шум  стоит  изрядный:  всплески,  кряканье,
хлопанье крыльев. Откуда-то, видимо, от соседней полыньи, подлетают  но-
вые птицы и бросаются в общую свалку. Булка достается сильнейшим и  наг-
лейшим - отсюда, сверху, это отлично видно. Но и прочим кое-что  перепа-
дает. Счастливчики сразу выбираются из общей кучи, отплывают в сторону и
здесь, в одиночестве, жадно глотают свою добычу. "Это и есть  борьба  за
существование, - думаю я. - Здесь, на мосту, можно изучать нравы  живот-
ных, да и не только их".
   Подхожу к старушке.
   - Простите, вы, случайно, не из Дома для актеров на пенсии?
   Старушка глядит на меня настороженно.
   - Да, я оттуда. А в чем дело?
   - Вы не знакомы с Алевтиной Арсеньевной Скородумовой?
   - Как же, как же - прекрасно знакома! Она моя соседка.
   - О, какая удача! Я надеюсь, вас не затруднит показать мне  дорогу  к
жилищу Алевтины Арсеньевны?
   - Ну что вы, меня это нисколько не затруднит! Я вот только еще минут-
ку покормлю уток. Вы не торопитесь?
   - Нет, ничуть не тороплюсь. Кормите, пожалуйста. А  я  понаблюдаю  за
утками - это страсть как интересно.
   Спустившись с моста, мы приближаемся к невысокому зданию за  чугунной
оградой, входим в ворота и вскоре оказываемся в тихом, но неуютном  вес-
тибюле с очень посредственными картинами на стенах и с мягкими, довольно
потертыми креслами у стен.
   - Подождите меня здесь, я предупрежу Алю,  -  говорит  попечительница
уток и, постукивая палочкой, подымается по широкой парадной лестнице  на
второй этаж. Через десять минут она появляется на верхней площадке.
   - Молодой человек, пойдемте со мной! Вас ждут.
   Волнение охватывает меня. Мне трудно подыматься, и пот  выступает  на
лбу.
   В маленькой комнатушке, сплошь заставленной старинной мебелью и напо-
минающей кладовую комиссионного мебельного магазина, - в  тесной  комна-
тушке со стенами, сплошь увешанными картинами,  фотографиями  актеров  и
старыми театральными афишами, - в душной, пропахшей лекарствами и духами
комнатушке у круглого стола, застланного кружевной и тоже старинной ска-
тертью, сидит вовсе еще не старая женщина. На вид ей лет пятьдесят.  Во-
лосы ее покрашены в рыжий цвет, брови по моде выщипаны, на  губах  яркая
помада. Приподнявшись, она пожимает мне руку. Я представляюсь и объясняю
причину своего визита.
   - Как я рада! Наконец-то, наконец-то вспомнили о моей тетушке! О, как
я рада! Вы представить себе не можете, как я рада!  Давно  бы  уж  пора!
Давно бы! Это же была великая певица! Это же было такое чудо, такое  ди-
во! Как же можно забыть ее? Как же можно? Вы будете писать о ней  книгу?
Бог на помощь, как говорили когда-то, Бог на помощь! Поскорей бы, поско-
рей! Пусть прочтут и поразятся! О ней должны знать все! Все! Даже дети в
школах! Ведь сохранились же пластинки. Их можно  реставрировать.  Сейчас
такая техника, сейчас все возможно. И ее ошеломляющий голос снова  будет
звучать над Россией, над ее любимой Россией, и народ будет слушать ее  и
восторгаться. Я уверена, что ее поймут, что  ее  примут  сейчас,  как  и
раньше принимали. Я уверена!
   - Алевтина Арсеньевна, вы хорошо помните свою тетушку?
   - Разумеется! Она как живая стоит предо мною! Как живая! Будто  вчера
мы с нею расстались, всего лишь вчера.
   - Скажите, у Ксении Владимировны действительно был  очень  сильный  и
очень чистый голос? Старые пластинки так шипят и трещат, что трудно  по-
нять.
   - Да, да, голос был мощный, чистый и красивый до... до невероятности.
Сказочно красивый был голос! Сказочно! И она так мило, так женственно и,
знаете ли, как-то по-своему, но притом и очень по-русски произносила не-
которые слова - ну просто прелесть, сплошное очарованье! Я была влюблена
в свою тетю Ксану и ходила за ней хвостом. Она тоже любила меня и  бало-
вала ужасно. Помню, в Крыму не то в тысяча девятьсот седьмом,  не  то  в
девятьсот восьмом, в год ее гибели, она буквально завалила меня конфета-
ми. Детям вредно есть столько конфет. Но я была жуткой  сластеной,  жут-
кой. У меня болели зубы от сладкого, но я все равно поедала всякие слас-
ти в огромном количестве, и те, крымские, конфеты я тоже все  проглотила
- ха-ха-ха! - все до единой! Даже не понимаю, как они в меня влезли!
   Со страхом смотрю в выцветшие, водянистые глаза Али  -  Алевтины  Ар-
сеньевны. Полгода тому назад я сделал ей из газеты кораблик, и мы пусти-
ли его в море. Всего лишь полгода прошло, но она не узнает меня, но  она
ничего не помнит... кроме конфет.  Во  мне  вдруг  просыпаются  любозна-
тельность и азарт естествоиспытателя.
   - А какие глаза были у тетушки, какого цвета?
   - Глаза были голубые, совершенно голубые!
   - То есть как голубые? А я... а мне говорили, что глаза  у  нее  были
серые.
   - Ну что вы! Я же не могла это позабыть! Даже в газетах писали  о  ее
небесно-голубых глазах. И поэты сравнивали ее глаза с  утренним  майским
небом или с морем в чуть ветреную солнечную погоду. Был у нее один  пок-
лонник - поэт. Кажется, там пахло большим романом.
   Я весь сжимаюсь. Правую ногу мою под столом сводит от волнения, а мой
лоб снова увлажняется.
   - Но случилось это несчастье...
   - А кто же все-таки виновник? - спрашиваю я тихо. - Почему-то  толком
неизвестно, кто стрелял в Брянскую.
   - Отчего же неизвестно? Очень даже хорошо известно! Стрелял  Одинцов,
ее законный муж. Это был мужчина заметный,  статный,  высокий.  Это  был
блестящий гвардейский офицер, аристократ. Но, к  несчастью,  он  был  не
слишком умен и слишком ревнив. Имея такую знаменитую и такую хорошенькую
жену, следовало кое на что смотреть спокойнее, немножко сквозь пальцы. А
он не мог. Он то и дело хватался за пистолет и стрелялся на дуэлях.
   - Вот как? В начале века еще случались дуэли?
   - Разумеется! Мужчины все драчуны и все любят стрелять. Теперь  стре-
ляют только в зайцев и уток, а тогда еще можно было  пострелять  друг  в
друга. Вот этот Одинцов, совсем одурев от ревности, и застрелил мою бед-
ную тетушку прямо на концерте в Дворянском собрании. Вся Россия  содрог-
нулась! Вы не представляете, что творилось в Петербурге, что писали  га-
зеты!
   - А что же сделалось с Одинцовым? Он остался жив?
   - Да, он остался жив. Его друзья наняли лучших адвокатов, и те  дока-
зали, что он был не в себе, а тетка и впрямь вела себя несколько  предо-
судительно. Правда, в Одинцова после тоже стреляли, и, кажется,  он  был
тяжело ранен. Кто стрелял, я уж не знаю. Словом, веселенькая была  исто-
рия, очень веселенькая. Такие бурлили страсти, такие страсти! А тетку-то
жалко. Молода ведь была совсем, и такой голос, такой талант.
   - А скажите, тот поэт... куда он делся?
   - Да бог его ведает. Может быть, застрелился с горя. А может статься,
что он еще долго жил. Но, очевидно, он не был слишком известен. И  знае-
те, вы чем-то на него похожи! Честное слово! Он тоже был бородат, и  нос
у него почти такой же, и глаза... Как забавно! Но вообще-то тетушку  ок-
ружали офицеры, друзья Одинцова. Они никого к ней не подпускали  и  поп-
росту таскали ее на руках. Выносили ее на руках из театра и тащили к ко-
ляске. А у дверей дома вынимали ее из коляски и несли в квартиру. Не ве-
рите? Честное слово актрисы! Так оно все и было!
   Апрель.
   Горят свечи. Ксюша глядит на меня с фотокарточки по-ангельски кротко.
За окном по улице то и дело проезжают машины. Вот, легко  шурша  шинами,
пронеслось такси. Вот басом прогудел большой  автобус  с  прицепом.  Вот
продребезжал какой-то старенький, разбитый грузовичок - все в  нем  тря-
сется и лязгает. Вот с  тонким  свистом  промчался  полупустой  вечерний
троллейбус (у наполненного троллейбуса другой звук, другой посвист). Вот
легковая машина, наверное "Жигули", остановилась у нашего дома.  Из  нее
выходят, слышны голоса: "Это же дом двадцать девять! Двадцать  пятый  мы
прозевали!" Снова садятся. Стук захлопнувшейся дверцы, шум  заводящегося
мотора. Отъезжают.
   Звонит телефон. Выхожу в прихожую, снимаю трубку. В трубке тихо.
   - Алло!
   Трубка молчит. Кладу ее на рычажки  аппарата,  возвращаюсь  к  столу.
Ксюша будто бы сдерживает улыбку. Уголки ее губ явно подрагивают.  Снова
звонок. Снова снимаю трубку. Снова  в  трубке  безмолвие.  Но  вроде  бы
кто-то дышит на другом конце провода, дышит затаившись, стараясь,  чтобы
дыхания не было слышно. Наконец робкий Настин голос.
   - Это... я. Привет. Как поживаешь?
   - Плохо поживаю.
   - А что случилось?
   - Случилось несчастье.
   - Какое несчастье? Не пугай меня! Говори, говори, что случилось?
   - Да сразу не расскажешь, не объяснишь. Впрочем, тебя это  совсем  не
касается, и незачем тебе нервничать зря.
   - Как ты жесток! Просто изверг! Немедленно отвечай, что произошло!
   - Не пугайся. Ничего не произошло. Это я так.  Валяю  дурака.  Ничего
существенного решительным образом не произошло. Это я так.
   Пауза. Я молчу. Настасья - тоже. Слышно, как она шмыгает носом. Потом
она вздыхает. После опять шмыгает носом.
   - У меня есть два билета на "Амаркорд". На среду, в "Титан". Сеанс  в
восемнадцать тридцать.
   - Я уже видел "Амаркорд". Мы видели его с тобой  вместе.  Неужели  ты
позабыла?
   - Ну посмотрим еще разок. Фильм-то отличный.
   - Хорошо, посмотрим еще разок.
   Настя оживляется. Голос ее веселеет.
   - Я буду ждать тебя в вестибюле в четверть седьмого. Не опаздывай! Ты
у меня любишь опаздывать.
   Опять сажусь за стол. Ксения смотрит на меня  сердито.  Ксения  недо-
вольна мною. Зря я согласился на "Амаркорд".
   Прихожу на пять минут позже. В вестибюле много народу, но я сразу за-
мечаю Настасью. Она стоит у самого входа и нервно мнет в руках перчатки.
Она не видит меня, и я спокойно наблюдаю за  нею.  На  ней  светло-серое
пальто, черная вязаная шапочка и длинный, свисающий до самого полу, чер-
ный вязаный шарф. Она немножко похудела, немножко побледнела, под глаза-
ми у нее легкие тени -  все  это  придает  ее  облику  ту  самую  значи-
тельность, которой ей всегда чуточку недоставало. Хороша все же Настя!
   Она поворачивает голову в мою сторону, и на ее лице вспыхивает счаст-
ливая улыбка. Она машет мне перчатками. Она идет ко мне,  лавируя  между
стоящими в вестибюле людьми, выставляя вперед то одно, то другое  плечо,
по-прежнему сияя какой-то совсем девчоночьей улыбкой. Подойдя, она берет
меня под руку и слегка прижимается ко мне, и обдает меня ароматом "Шане-
ли", и глядит мне в глаза своими синими глазищами, и почти  упирается  в
меня своими длиннющими ресницами, и  что-то  говорит,  что-то  тараторит
быстро-быстро, будто боится, что не успеет все сказать,  что  я  вот-вот
уйду, исчезну - и она останется одна в этом переполненном людьми  вести-
бюле, одна с ненужными билетами в кармане и со слезами на своих  фирмен-
ных ресницах.
   - А я давно уж тут, думала, может ты тоже пораньше, встала  на  самом
видном месте, привязался какой-то мерзкий тип, говорю: отойдите от меня!
А ему хоть бы что, еле отбилась, потом страшно стало: вдруг не  придешь?
вдруг передумаешь? или дела срочные, как это шикарно, что ты все же при-
шел, как это божественно, как это мило с твоей стороны! А потом  морячок
какой-то, феноменально вежливый. "Не желаете ли, - говорит, - девушка, у
меня есть лишний билет за семьдесят копеек, место хорошее, самая середи-
на и к тому же у прохода, отлично будет видно". Ты знаешь, я даже с  ра-
боты пораньше ушла, отпросилась - боялась опоздать, и надо было  получше
нарисовать лицо, чтобы тебе понравиться, а после пенсионер какой-то при-
лип, генерал небось в отставке, по крайней мере полковник, этот с юмором
был, острил по-военному. "Девушка, - говорит, - вам бы в армию, на посту
вы стоите, как образцовый солдат, отличник боевой и  строевой  подготов-
ки". А потом какой-то интеллигентный мальчик стал  знакомиться  несмело.
"У вас, - говорит, - лицо покинутой Ариадны, но Тезей к вам не вернется,
не ждите, вы достанетесь Дионису, это тоже недурно, скажу я вам,  ей-бо-
гу, недурно..."
   - Господи! - изумляюсь я. - Сколько же ты тут простояла?
   Настасья захлопывает глазищи и снова их распахивает.
   - Ну... с полчасика, не больше. Или минут сорок. У меня ведь и часы к
тому же спешат, все забываю отдать их в починку.
   Мы поднимаемся по длинной лестнице и входим в длинный, неудобный зал.
Отыскиваем свои места, садимся. Занавес медленно раздвигается. Свет гас-
нет. На экране появляется название фильма, звучит  музыка,  идут  титры.
Настя берет меня за руку и кладет голову мне на плечо.
   - Как давно мы с тобою не были в кино, как давно не сидели рядышком в
зрительном зале! - шепчет она и проводит своим острым ноготком  по  моей
ладони. - А тебя волнует эта актриса?  Нет?  Почему?  Она  ничего  себе,
очень даже ничего. Ах, да! Ты же предпочитаешь блондинок! Я забыла  сов-
сем! Как это чудесно, что ты предпочитаешь блондинок! В  брюнетках  есть
что-то вульгарное. Сейчас будет отличный кадр!
   Настин ноготь вонзается в мою ладонь, и мне немножко больно.  Больно,
но приятно.
   - Здорово! - шепчет Настасья. - Правда,  здорово?  Феллини,  конечно,
гений. По-моему, сейчас это режиссер номер один. В глобальном  масштабе.
А ты как думаешь?
   Кто-то трогает Настю сзади за плечо.
   - Девушка, нельзя ли немножко потише? Вы  все  время  разговариваете.
Поговорить можно и дома. Вы не одна в зале!
   Настя резко оборачивается и глядит на обидчика уничтожающе. Но взгляд
ее в темноте не виден, да и обидчик прав. Я и сам не терплю, когда  бол-
тают в кино. На экране туман, серый непроглядный туман.  Где-то  вдалеке
слышны невнятные голоса. В тумане возникает что-то светлое. Оно  прибли-
жается, оно растет. Из тумана выходит огромный белый бык с длинными ост-
рыми рогами.
   - Ой! - тихо вскрикивает Настя и крепко сжимает мою руку своей мягкой
ладошкой.
   Постояв как бы в нерешительности, бык поворачивается и снова уходит в
туман, растворяется в нем.
   В толпе зрителей мы спускаемся по лестнице к выходу. Вокруг нас  раз-
говаривают.
   - Я заснула на том месте, когда они ждали пароход. Так и не поняла, к
чему этот пароход и зачем они его ждали. Чушь какая-то.
   - Эпизод с касторкой, на мой взгляд, чрезмерно натуралистичен.  Вооб-
ще, Феллини злоупотребляет натурализмом.
   - Ну и лопухи мы с тобой, Петюха! Можно было добавить полтора рублика
и купить "малыша". Два часа угробили.
   - Удивительно! Сюжета вроде бы нет, а все так цельно - ни убавить, ни
прибавить.
   - А мне больше всего понравился эпизод  с  сумасшедшим.  Это  сделано
превосходно!
   - Современному западному кинематографу свойственны тенденции  дегума-
низации. Но Феллини верен гуманизму, и, видимо, он его не предаст.
   Мы с Настей идем под ручку по Невскому. Начинает  накрапывать  дожди-
чек. Настя останавливается, вынимает из сумочки складной зонтик, раскры-
вает его над моей головой.
   - Ну что же ты, - говорю я, - меня от дождя спасаешь, а  сама  будешь
мокрой!
   Беру у нее зонтик и стараюсь держать его посередине - и над нею и над
собой. Она идет, прижимаясь ко мне плечом. Она счастлива. Ей не терпится
поделиться впечатлениями.
   - Знаешь, этот бык из тумана - очень эффектно. Я всякий раз  пугаюсь.
Действительно страшно. Но, честно говоря, не понимаю, какой в нем смысл.
Ну бык? Ну и что?
   - Видишь ли, это символ и впрямь несколько неопределенный, расплывча-
тый. Но своей многозначностью он и волнует. Это как бы некая великая за-
гадка, не дающая нам покоя, - это то, что всегда где-то рядом, но притом
и невероятно далеко, - то, что всегда  подразумевается,  но  никогда  не
высказывается вслух, - то, чего все ждут и все опасаются, - словом, неч-
то чрезвычайно важное, но не поддающееся осмыслению, то самое, что не  с
чем сравнить.
   - До чего же ты умный! - умиляется Настя и целует меня в щеку. - Меж-
ду прочим, Знобишина скоро выпишут.  Он  поправился.  Все,  слава  богу,
обошлось. Только я удивляюсь: такой спокойный, уравновешенный, тихий,  в
общем-то, человек. Никак не ожидала! Говорят, это у него от шока. Что-то
его невероятно поразило, до крайности ошарашило. Как ты думаешь, что  же
это могло быть, что могло его так ужаснуть? В  старые  времена  водились
привидения. Покойники любили тогда бродить по ночам  и  причиняли  живым
массу неприятностей. Но сейчас о призраках ничего не слышно.
   - Я рад, что Знобишин уже здоров, - бормочу я. - О причинах  его  бо-
лезни можно только догадываться, но никаких догадок у меня, к сожалению,
нет. Все это выглядит весьма таинственно. А куда мы с тобою движемся?
   - Ко мне, - отвечает Настасья спокойно. - Женька с бабушкой в Таллинн
укатил, там у нас родственники.
   - Ах, Настя, ты не можешь понять: это невозможно, это совершенно  не-
возможно! Это уже не будет возможным никогда!
   - Ну хорошо, хорошо, проводи меня тольно до дому. Не  бросишь  же  ты
меня здесь, посреди Невского, под дождем?
   Листья на потолке в вестибюле Настиного дома  только  что  покрашены.
Теперь я вижу, что это листья водяных лилий, - раньше я почему-то не об-
ращал на это внимания. Вдруг замечаю среди листьев притаившуюся лягушку.
А вот и еще одна! Как интересно, однако! Сколько раз  я  стоял  здесь  с
Настей и не замечал, что на потолке среди листьев - лягушки. Настя тере-
бит пальцами рукав моего пальто.
   - И очень смешно, конечно, Градиска соблазняет принца. Второй раз,  а
все равно смешно. Принц просто бесподобен! Что ты там, на потолке, расс-
матриваешь?
   - Да вот лягушки. Они затаилисъ среди листьев. Очень симпатичные.
   - Где, где?
   - А вон там, справа. И чуть подальше еще одна. И вон там, у  карниза,
в самом углу.
   - Ой, и правда лягушки! Двенадцать лет живу в этом доме, а лягушек не
разглядела. Все-то ты видишь! Все-то ты замечаешь! Очень ты зоркий.
   Настя берет меня за палец.
   - Ну зайдем хоть на минутку! У тебя ботинки, наверное, промокли.  Вы-
сушишь носки.
   Мне не очень хочется возвращаться на улицу под дождь, и я колеблюсь.
   - Пошли, пошли! Угощу тебя коньячком. Выпьешь рюмку - согреешься.
   Настя тащит меня за палец к лестнице.  Поднимаемся.  Мимо  проплывает
красная лодка. Парус ее все так же надут ветром.  Ветер  не  стихает.  И
что-то милое, родное есть в этой лодке и в ее парусе, и в белых  гребеш-
ках стеклянных волн, и в списке жильцов на дверях Настиной квартиры.
   В комнате у Насти все по-прежнему. Только среди пейзажей Куинджи поя-
вился пейзаж Пуссена. Вспоминаю: когда-то в Настином присутствии  хвалил
пейзажи Пуссена.
   - Вот тебе шлепанцы, - говорит Настя.
   Сажусь у двери на стул, развязываю шнурки, сбрасываю мокрые  ботинки,
надеваю шлепанцы, те самые коричневые  кожаные  шлепанцы,  которые  были
куплены два года назад специально для меня.
   Настасья перед зеркалом стягивает с головы шапочку.  Замечаю,  что  у
нее опять новая прическа, - волосы укорочены, концы их подвиты и свобод-
но рассыпаются по плечам. Приблизив лицо к зеркалу и округлив  раскрытый
рот, она кончиком платка подтирает размытую  дождем  помаду.  Потом  она
трогает пальцем ресницы и поворачивается ко мне. "Красотка! - думаю я. -
Чего и говорить, конечно красотка. Красавица!"
   Чувствуя, что я любуюсь ею, Настя с минуту  стоит  неподвижно.  В  ее
взгляде гордость собою и затаенное торжество: "Полюбуйся,  полюбуйся,  с
кем ты расстался, кого ты разлюбил, кого ты покинул, кого ты так жестоко
бросил, дурачок! Полюбуйся и запомни мои прекрасные черты!  Получше  за-
помни!" После она подходит и кладет свою ладонь мне на плечо. Я тихонько
снимаю ладонь. Настя снова кладет. Я опять осторожно  сдвигаю  ладонь  в
сторону.
   - Уж и прикоснуться к тебе нельзя! - говорит Настя. Она  направляется
к серванту, извлекает из него непочатую бутылку мартеля и ставит  ее  на
стол. Рядом с бутылкой появляются два  знакомых  бокальчика  фиолетового
стекла и блюдечко с жареным миндалем.
   - Иди, иди сюда, что ты там сидишь, как бедный родственник? -  произ-
носит Настя с напускной небрежностью и усаживается у стола, закинув ногу
на ногу, почти как Ксения.
   Подхожу. Сажусь за стол.
   - Ты, я вижу, разбогатела. Балуешься французскими коньяками.
   - Премия! - отвечает Настасья. - Скромная премия за скромное  перевы-
полнение плана. Сначала хотела купить туфли, но потом плюнула на  них  и
решила - поживу-ка я красиво!
   Гляжу, как мартель льется в бокалы. Гляжу на длинные, острые  Настины
ногти, покрытые перламутровым лаком.
   - Рада снова видеть вас, дорогой друг, у себя, в этих добротных  шле-
панцах отечественного производства, за этим столом, под этим абажуром  и
с бокалом в руках! - произносит Настя, иронически улыбаясь  и  глядя  на
меня сквозь прищуренные ресницы, тоже почти  как  Ксения.  Мы  чокаемся.
Настя тянет коньяк маленькими глотками, время от времени облизывая верх-
нюю губу.
   - Зря ты меня боишься. В конце концов,  мы  можем  быть  друзьями.  Я
по-прежнему нравлюсь тебе, это заметно. Я красивая  женщина.  Ты  всегда
твердил, что я очень красивая женщина. К тому же я  еще  вполне  молодая
женщина - мне всего лишь тридцать два. Я как очень спелое, сочное яблоко
или как чуть перезревший, сладкий, ароматный абрикос, ты мне сам это го-
ворил. Я - как... Ну найди для меня еще какое-нибудь сравнение! Ты же  у
меня поэт! Вон что творилось сегодня в вестибюле "Титана"! Все  мужчины,
и стар и млад, рвались со мною познакомиться. Разве неприятно дружить  с
красоткой, которая к тому же к тебе немножко неравнодушна, которая в те-
бя чуть-чуть влюблена? По-моему, одно удовольствие.
   Настасья встает из-за стола и с бокалом в руке устраивается на  дива-
не. Я продолжаю сидеть за столом. Настасья похлопывает рукой по  сиденью
дивана.
   - Садись-ка сюда! Здесь удобнее, мягче.
   Я послушно сажусь рядом с нею.
   - Вот видишь, здесь действительно удобно. Посидим рядышком. И все  же
лучший фильм у Феллини "Дорога". Ты со мною согласен? Я, когда его  пос-
мотрела, неделю в себя прийти не могла. Даже на работе это заметили. На-
чальница сказала: "У вас что, какие-нибудь неприятности дома? Если  нуж-
но, я могу вас отпустить". А Шурка моя все удивлялась: "До  чего  же  ты
впечатлительная, Настюха! Таких, как ты, нельзя пускать в кино и театры.
Таким, как ты, это вредно для здоровья. Я уж и позабыла этот фильм, а ты
все переживаешь. Нервы тебе, лапонька, надо бы подлечить!"
   Настя подвигается ко мне поближе.
   - Ну что же ты, дружочек мой, такой  печальный?  Ну  обними  же  меня
по-дружески! Ну приласкай же меня целомудренно, платонически, безо  вся-
ких дурных намерений! Неужели тебе совсем не хочется меня приласкать? Не
может этого быть! Где твоя рука? Положи ее вот сюда, на мою талию. У ме-
ня же чудесная, тонкая талия, ты всегда ею восторгался. И бедра  у  меня
недурные, очень даже недурные. Многие бабы смертельно завидуют моим бед-
рам. "Если бы нам такие бедра, мы бы и горя не знали! - говорят они мне.
- Это же счастье иметь такие бедра - не широкие и не узкие, не покатые и
не крутые, не высокие и не низкие, а в самый раз, тютелька в  тютельку!"
Ну погладь, погладь мое бедро, друг мой единственный, друг  мой  бесцен-
ный!
   Настя опускает мою руку с талии на бедро и придвигает свое лицо к мо-
ему. Совсем рядом синие озера ее глаз с зарослями черных камышей -  рес-
ниц - по краям. Мне даже чудится, что в озерной глубине  мелькают,  рез-
вятся, поблескивают боками веселые серебристые рыбешки. "Сесть бы у  ка-
мышей да забросить удочку, - думаю я, - ведь был же я в молодости  рыбо-
ловом!"
   Но озера уплывают куда-то вверх, и перед  моими  глазами  уже  Настин
рот. Он влажен. Он полуоткрыт. Белеют смоченные слюною зубы. "Как у Ксю-
ши! - думаю я. - Совсем как у Ксюши!" И я тихонько прикасаюсь  губами  к
этому неотразимому, то ли Настиному, то ли Ксюшиному, рту,  и  она,  эта
женщина, эта Настя-Ксюша отвечает мне страстно, жарко,  торопливо,  и  в
горле у нее что-то клокочет, и пальцы ее рвут пуговицу на моем вороте, и
что-то со звоном падает на пол...
   Я отталкиваю от себя эту обезумевшую от страсти женщину и откидываюсь
на подушку. Я вижу: это не Ксюша, это Настя.
   - Сумасшедшая!
   Она сидит, прижав ладони к лицу.
   - Я люблю тебя, - говорит она тихо, и опять что-то булькает в ее гор-
ле. - Я люблю тебя! - кричит она. - Ты что, не знаешь? Я,  идиотка  нес-
частная, люблю тебя!
   И потом она падает на диван как подкошенная, плашмя,  лицом  вниз,  и
лопатки ее ходят ходуном, и она рвет зубами подушку, и рыдания ее  пере-
ходят в вой, в страшный, уже не женский, а какой-то звериный вой.
   Переворачиваю ее на спину, приподымаю ей голову и вливаю в рот  рюмку
мартеля. Она затихает. Она лежит неподвижно. Ее глаза закрыты. Ее щеки в
черных потеках от ресниц. Ее рот размазан, нос распух, волосы взлохмаче-
ны.
   - Уходи! - шепчет она. - Убирайся! Я тебя умоляю!
   Сбрасываю шлепанцы, вставляю ступни в не успевшие высохнуть  ботинки,
напяливаю на затылок кепку и надеваю пальто, долго не попадая  руками  в
отверстия рукавов. Подхожу к Насте. Она лежит в той же позе -  навзничь.
Она не открывает глаз. Выхожу  в  коридор,  тщательно  закрыв  за  собою
дверь. Стараясь не топать, иду по коридору. Кто-то выглядывает из комму-
нальной кухни - любопытствует. Не озираясь, иду мимо дверей с половичка-
ми. Выбираюсь на лестницу. Спускаюсь. У витража с лодкой обнимается  па-
рочка. Прохожу рядом с ними. Они меня не замечают.
   Стою на улице, подняв воротник пальто. Дождь все  моросит.  В  мокром
асфальте отражается ярко освещенная витрина булочной с огромным  кренде-
лем и огонь светофора, стоящего у перекрестка. Вот он  красный.  Вот  он
желтый. Вот он зеленый. Вот он снова красный. Машин не  видно.  Светофор
светит для собственного удовольствия.
   Иду к площади, подхожу к собору. В полумраке поблескивают мокрые гра-
нитные колонны. Лучи прожекторов упираются в  тускло  мерцающий  золотой
купол, будто поддерживая его, чтобы не упал. Промчавшееся мимо такси об-
дает меня брызгами. Отряхиваю брюки и пальто. Ботинки опять промокли. За
собором на высоком пышном пьедестале ненастоящий, как манекен, бронзовый
всадник поднял на дыбы нервную, тонконогую, совсем живую  бронзовую  ло-
шадь. Дождевые струи текут по плечам всадника и по шее лошади.  У  мону-
мента останавливается милицейская машина  с  синей  мигалкой  на  крыше.
Дверца машины открывается, милиционер в дождевике направляется  ко  мне.
"Ну вот, опять! - думаю. - Чем я теперь провинился?" Милиционер подходит
и спрашивает, нет ли спичек. Достаю из кармана спички. Прикрываясь полой
дождевика, милиционер закуривает, благодарит и садится в машину.  Машина
медленно объезжает памятник и скрывается за углом. Дождь  не  унимается.
Дождевая вода каплет с кепки мне за воротник. "Жалко Настю", - думаю я.
   Май.
   Кафе-мороженое на Лиговке - бывший "Голубой жираф". Сижу за  столиком
в том самом углу, где впервые сидели мы с Ксенией. Напротив  меня  сидит
белобрысая девица с "лошадиным хвостом" на макушке. Хвост длинный,  тща-
тельно расчесанный. Девица уплетает мороженое, запивая его яблочным  со-
ком.
   Появляется А. Садится сбоку, между девицей и мною.
   - Какие новости?
   - Новости плохие. Ксения умерла.
   Пауза. Ложка с мороженым, поднесенная девицей  ко  рту,  застывает  в
воздухе. Глаза девицы округляются - в них испуг и любопытство. Глаза  А.
тоже округляются - в них изумление и растерянность.
   - Когда?
   - Какое это теперь имеет значение? Вчера! Позавчера!  Семьдесят  пять
лет тому назад - шестнадцатого декабря тысяча девятьсот восьмого года!
   - Шестнадцатого декабря? Что же не позвонил, не сказал... Ну, брат...
   - А зачем? На похороны мы с тобой все равно не попали бы. Не  пустили
бы нас на похороны.
   Опять пауза. Девица, не поднимая головы,  быстро  доедает  мороженое,
допивает сок, поправляет рукою хвост, надевает на плечо ремешок  сумочки
и торопливо уходит. У дверей она оборачивается и бросает на меня послед-
ний взгляд. Но что в нем, издалека не разобрать. А. встает, направляется
к стойке и вскоре возвращается с бутылкой все того же гурджаани.
   - Помянем Ксению Владимировну! - говорит он и наливает вино в  стака-
ны. - Но как же это случилось?
   - Убил один сумасшедший. В сердце попал. Точнехонько в  сердце.  Его,
правда, тоже... Все на моих глазах.
   - И ты не смог?..
   - Нет, не смог. До эстрады было метров тридцать, а он, как видно, все
рассчитал, хотя и был безумец.
   Вино выпито. Теперь встаю я. Теперь я иду к стойке  и  возвращаюсь  с
бутылкой гурджаани.
   - И все-таки, что же это было? - спрашиваю я, разглядывая дно  стака-
на. - Затмение ума? Особая, редко встречающаяся форма безумия, в котором
есть логика, есть система, есть гармония и красота?  Уникальная,  изуми-
тельная, прекраснейшая форма безумия, которая встречается раз в  тысяче-
летие и потому неизвестна еще медицине? Или это были  галлюцинации,  это
был сон наяву? Сон, в котором все так четко, так выпукло,  так  реально,
до неестественности реально, реальнее, чем сама реальность? Долгий сон с
продолжениями, с захватывающим сюжетом и с продуманной до мелочей компо-
зицией? Многосерийный цветной, широкоформатный, стереофонический и  сте-
реоскопический сон? Или это эксперимент неведомого гипнотизера, обладаю-
щего чудовищной силой внушения, от которой нет никакой защиты? Но почему
именно я был избран объектом для гипнотических манипуляций? Почему имен-
но я погружен был в иную жизнь и обречен был наслаждаться в ней и  стра-
дать? Или со временем что-то стряслось? По какой-то таинственной причине
оно вдруг расслоилось, перекосилось, пласты его сдвинулись,  между  ними
образовались пустоты, и прошлое стало просвечивать сквозь  настоящее?  А
если время - цепь, то оно, вероятно, запуталось, завязалось  в  узел,  и
далекие его звенья внезапно оказались рядом ? Что же, что это было?
   - Все очень просто, - говорит А. - Он и она были  предназначены  друг
для друга. Но произошла ошибка - он опоздал родиться.  И  вот,  прорывая
толщу лет, она бросилась к нему, в его время.  Она  торопилась,  боялась
опоздать. И она успела. И ему повезло. И они были вместе почти год. Поч-
ти год - значит, почти вечность.
   - Это то самое кафе, - говорю я. - Вон там висел жираф, большущий го-
лубой жираф. Кисточка на его хвосте была черная. А вон там стоял граммо-
фон с голубой трубой. А вон там...
   И тут я увидел за столиком у окна... кучера Дмитрия. Он чаевничал. Он
поедал свой калач. На нем была все та же линялая голубая косоворотка.  Я
потряс головой - кучер все чаевничал. Я еще раз потряс головой и  протер
кулаками глаза - Дмитрий не исчезал. Допив стакан и ощущая легкое  голо-
вокружение, я поднялся и направился к кучеру. Подойдя, я увидел, что  он
пьет не чай, а яблочный сок, и на тарелке у него  не  сдобный  калач,  а
фруктовые вафли, пачка которых стоит двадцать одну копейку. Я  взял  его
за плечо. Он обернулся, оскалился. И опять от его улыбки спине моей ста-
ло прохладно.
   - Дмитрий! - крикнул я, пронзенный невероятной надеждой.  -  Дмитрий,
это ты? Но как же, как же так... Неужто это впрямь ты, Дмитрий?
   - Натурально я, барин, а кому же еще быть-то?  -  ответствовал  кучер
своим загробным басом, продолжая улыбаться. - Барыня мне еще вот что по-
велела вам передать, да я запамятовал. Теперь вот вспомнил  и  прибежал.
Может, это важное что, подумал.
   Дмитрий сунул мне в руку небрежно сложенную записку, от которой исхо-
дил единственный в мире, мучительно-сладостный Ксюшин запах.
   "Милый, если не послушаешься и все же придешь, то полицейский офицер,
что будет стоять слева от эстрады, носатый такой, проведет тебя  в  ант-
ракте в мою комнату. Но не смей приходить, не смей!"
   Сводчатый потолок покачнулся. Я схватился за спинку  стула,  но  стул
тоже колебался и норовил вырваться из рук. Это напоминало землетрясение.
   - Ах, Дмитрий, Дмитрий! Что ты натворил! Как же ты так? Как  же  тебя
угораздило? Да ведь ты!.. Ох, Дмитрий!
   Кучер вскочил, перепуганный насмерть, и стал пятиться от меня в  сто-
рону выхода. Из опрокинутого стакана вылились на стол остатки  яблочного
сока.
   - Да ведь я... Да разве ж я знал? Бумаженция какая-то жалконькая, по-
мятенькая... Думал - безделица, пустяк. Думал - и потерять не грех.  Она
и сунула мне ее как-то так, без внимания. Пусть, мол, на всякий случай и
это еще прочтет, а не прочтет, так, мол, и ладно,  и  ничего,  эка  важ-
ность! Я потому и запамятовал, что она вот так,  без  внимания.  Кабы  я
знал!
   Дмитрий, все так же пятясь, поднялся по лестнице.
   - Простите меня, барин! - крикнул он сверху.  -  Простите  меня  ради
Христа и всех пресвятых угодников! - рявкнул он своим страшным  голосом.
В последний раз мелькнула его голубая рубаха, и он исчез.
   Шатаясь, опираясь о стену, возвращаюсь к своему столику. А. глядит на
меня с тревогой.
   - Что-то быстро ты стал пьянеть! - говорит он. - А кто этот  бородач,
этот гангстер, этот Бармалей?
   - Один знакомый скульптор, - отвечаю я. - Смешной тип. Обожает  фрук-
товые вафли и яблочный сок. Поехали на кладбище. Две недели там не  был.
Поглядишь на ее часовню.
   Июнь.
   Телефонный звонок.
   - С вами говорит Марианна Максимовна из Музыкального музея. Вы к  нам
приходили недавно, интересовались материалами о Брянской. У  нас  к  вам
просьба. Мы хотим устроить небольшой  утренник,  посвященный  творчеству
Ксении Владимировны. Не могли бы вы сделать сообщение  о  ней,  краткое,
минут на сорок? Ее жизнь, ее голос, ее репертуар,  ее  место  в  русском
эстрадном искусстве. А после послушаем ее пластинки. Ну как, согласны?
   - Да вообще-то... Я ведь не музыковед, и  не  знаток  эстрадного  ис-
кусства, и, признаться, даже не любитель вокальной музыки -  предпочитаю
инструментальную. Но могу попробовать.
   - Вот и чудесно! Мы уже устали от специалистов, от знатоков, от книж-
ных людей. А вы будете говорить то, что думаете, и не станете никого ци-
тировать. Гигантское вам спасибо!
   Опять телефонный звонок. Знакомый, негромкий, спокойный голос:
   - Здравствуйте! С вами говорит Евграф Петрович Обрезков. Помните,  мы
с вами встречались в Крыму?
   - Помню! Отлично помню! Как же можно такое позабыть! Рад  приветство-
вать вас, дорогой Евграф Петрович! Откуда звоните? Ах, вы здесь, у  нас!
Недолго, говорите? Сегодня уезжаете?..  Ах,  как  жаль!..  Так,  значит,
двадцать минут у вас найдется?.. Давайте у Казанского, у памятника Барк-
лаю... В пять часов? Хорошо.
   Я узнаю его сразу - он нисколько не изменился. Одет аккуратно, но  не
модно, по-стариковски. В руке тоже  немодный,  но  чистенький  портфель.
Здороваемся, улыбаемся друг другу, глядим друг другу в лицо. Потом ходим
взад и вперед между колоннами собора. Евграф  Петрович  говорит  о  моих
стихах.
   - Я, конечно, как и положено старику, консерватор, если желаете, даже
ретроград. Понеже мое мнение вряд ли будет для вас интересным, а моя по-
зиция, разумеется, вам чужда. Но иногда полезно послушать и ретрограда.
   - Да, да, несомненно, полезно! - соглашаюсь я, стараясь сделать заин-
тересованный вид. Но мне уже хочется пожать  своему  бывшему  секунданту
руку и удалиться.
   - ...Вы берете на себя тяжкую ответственность... есть ли у вас полная
уверенность?.. разрушать старое всегда заманчиво... традиции  -  это  не
бремя, а сокровище, которое надо беречь... не стоит игнорировать то, что
вас не понимают, и, тем паче, гордиться этим... дерзость не всегда  бла-
го... стихотворная форма оттачивается веками, а вы хотите... разумеется,
в этом что-то есть - вы многое можете, вы чувствуете слово, ритм,  инто-
нацию... но не жалко ли вам свой талант?.. мне кажется, вы давно не  пе-
речитывали классиков: дабы прыгнуть далеко вперед, надо  отойти  сначала
назад... и что такое современность?.. стоит ли быть рабом своего  време-
ни?.. Пушкин современнее всех нынешних поэтов... Ну вот, наговорил я вам
с три короба!
   - Нет, нет, Евграф Петрович, мне действительно пойдет это на  пользу.
Я поразмыслю об этом на досуге. Спасибо вам за откровенность.
   - А я тут вам кое-что привез, - говорит старик и вытаскивает из порт-
феля старинную открытку с изображением какой-то женщины.
   Беру открытку, вглядываюсь в нее. Ксюша! Она сфотографирована в  про-
филь. На ней то самое платье, в котором она погибла. У нее  величествен-
ный и надменный вид.
   - Вы знаете, - продолжает Евграф Петрович, - эта женщина не дает  мне
покоя. Ведь это же она была тогда! Это же она вбежала в гостиную,  такая
испуганная, непричесанная и вместе с тем такая прекрасная! Но как  же?..
Каким образом? Вы сказали, что стрелялись из-за нее. Но ведь она  умерла
в девятьсот восьмом году! Я специально навел справки. Как же это...
   - Ничего не могу вам объяснить, Евграф Петрович. Это необъяснимо.  Но
я стрелялся именно в девятьсот восьмом году, за полгода до ее смерти.  И
я был свидетелем ее гибели. И я был ее мужем.
   - То есть как - мужем? - глаза у Евграфа Петровича останавливаются, и
я опять вспоминаю прославленный репинский шедевр.
   - Да вот так, обычно. Я обладал ею. Она со мною спала.
   - Но получается, что  я  тоже  очутился  там,  в  Ялте,  в  девятьсот
восьмом! - вскрикивает старик и вдруг начинает торопиться.  -  Простите,
но я уже зело опаздываю. Меня давно ждут. Неловко, знаете ли...  Прости-
те!
   Наскоро пожав мою руку, Евграф Петрович почти  бегом  покидает  меня.
Между колоннами мелькает его черный, плохо сшитый костюм. "Испугался,  -
думаю я. - Зря я сказал, что Ксюша со мною спала. Черт меня дернул!"
   Июль.
   У входа в Клуб писателей встречаю Еще одного знакомого литератора. Он
радостно улыбается. Он заметно потолстел. Вообще-то, он всегда радостен,
всегда улыбается, потому что он удачник, потому что он баловень  судьбы,
потому что судьба таскает его на руках, как офицеры таскали  Ксюшу.  При
этом судьба то и дело засовывает ему в рот мятные пряники -  она  знает,
что он к ним неравнодушен. Я ему завидую.  Не  то  чтобы  очень,  скорее
слегка, но все же завидую. У него есть особый дар - он умеет писать мяг-
ко, так, чтобы ничего не торчало, чтобы не было никаких затвердений, ни-
каких заостренных частей, чтобы все можно было прощупать и  убедиться  в
том, что данный текст никого не уколет и ничего не поцарапает. Его  тво-
рения очень удобны. Они сродни подушкам, которые обычно разбрасывают  на
тахте. При всем том он и сам  очень  мягкий,  сговорчивый,  покладистый,
участливый, общительный, добрейший и обаятельнейший человек.  Он  ужасно
похож на свои творения. Но нет худа без добра, и поэтому не бывает добра
без худа. От своей чрезмерной удачливости Еще  один  знакомый  литератор
толстеет неудержимо. Вот поэтому-то я и завидую ему не зверски, не взах-
леб, не отчаянно, а  сдержанно,  полегоньку.  Мне  все  же  хочется  ма-
ло-мальски сохранить свою фигуру, оттого что я, как известно, неравноду-
шен к миловидным женщинам, а эти соблазнительные, но капризные  созданья
не очень-то любят гулять по улицам с заплывшими жиром толстяками.
   Еще один копается в своем тоже упитанном, солидном, дорогом портфеле,
извлекает из него новенькую, свеженькую, только что вышедшую  из  печати
собственную книжку и, зажав портфель между ног, пишет на заглавном листе
дарственные слова.
   - Хорошо, что я тебя встретил! - говорит он мне, весь лучась и как бы
немножко расплываясь, немножко подтаивая по краям от  своей  обильной  и
неизбывной радости. - Чудесно, что я на тебя наткнулся! Вот тебе мои но-
вые тексты. Не все, конечно, вышло, но в целом я доволен. Прочти и  ска-
жи, какое впечатление. Твой сборничек я полистал с большим наслаждением.
Ты растешь! Ты молодчина! Расти, расти дальше, не останавливайся!  И  не
сворачивай со своего пути! И никого не слушайся! И не  обращай  внимания
на хихиканье за спиной. Всегда ведь сзади кто-то хихикает, всегда  нахо-
дятся желающие похихикать. Знаю, тебе нелегко. Но тебя поджидают  лавры.
Музы уже сплели венок. Еще немного, и он украсит твою красивую умную го-
лову. Главное - не сдаваться! Главное - не унывать! Главное - не  преда-
вать самого себя! Главное - быть целеустремленным! Рецензий еще не было?
Скоро появятся! Незамедлительно появятся!  Приготовься  к  славословиям.
Они неминуемы. Критикам уже пора разглядеть тебя как следует. А говорят,
что ты намерен писать роман об этой, как ее... о Брянцевой?
   - О Брянской, - поправляю я.
   - Извини, о Брянской. Так это верно? Будет роман? Ты уже собрал мате-
риал? И есть какая-то затея? Это будет нечто - документальное? Или исто-
рико-художественное? Или вольная поэтическая фантазия на тему  о  Брянс-
кой? Но учти: роман - штука серьезная. Для него требуется многое:  усид-
чивость, терпение, трудолюбие, упорство, добросовестность, вера в успех,
сосредоточенность, тихое местечко со столом и пишущей машинкой  и  чудо-
вищное количество времени. Требуется также некоторое умение творить  ро-
маны. Последнее качество встречается в двух разновидностях:  как  щедрый
дар расточительной матушки-природы и как нечто благоприобретенное.  Вто-
рое совершенно необходимо, если отсутствует первое. А вообще-то,  ничего
страшного. Я написал уже четыре романа, и  все  четыре,  как  ни  удиви-
тельно, напечатаны. И вот я жив, и даже здоров, и даже слегка  располнел
(при этих словах Еще один похлопывает себя по брюшку). Не пытайся писать
длинно, но излишняя краткость тоже вредна. Не следует также писать слож-
но, но и простота, хотя она свята, хотя о ней без конца твердят критики,
хотя ее обожает широкая публика, хотя она сплошь и рядом присутствует  в
творениях классиков, - так вот, простота, скажу я тебе по  секрету,  до-
вольно опасна. С нею надо поосторожнее. Можно так опроститься, что разу-
чишься писать заявления о денежной ссуде и расширении  жилплощади.  Опа-
сайся писать быстро, это приводит к двухмерности - исчезают объем,  глу-
бина. Но писать медленно и того хуже. Забудешь, о чем пишешь. Я  уверен,
что у тебе все пойдет как по маслу. Буду счастлив держать в руках пахну-
щий типографской краской пухленький, изящный томик. Название еще не при-
думал? Это очень важно - найти хорошее, точное, звонкое, броское, но  не
нахальное название для романа. Плохое название отпугнет читателя,  учти.
Желаю тебе успеха! Будь здрав и неутомим!
   Еще один знакомый литератор убегает, вернее, укатывается, мелко-мелко
перебирая ногами. Раскрываю подаренную книгу, читаю написанное на ней:
   "С искренним удовольствием, по-дружески
   и с верой в тебя.
   Твой коллега и почитатель...
   26 июня 1984 года".
   Август.
   Стою на Садовой и гляжу на бывший отель "Дагмар".  Теперь  здесь  ка-
кое-то учреждение. Но название отеля на  металлическом  козырьке  входа,
как ни странно, сохранилось. Никто, кроме меня, его не замечает,  никто.
Целый час стою на Садовой и гляжу на бывший отель  "Дагмар",  на  четыре
окна второго этажа, расположенные почти над  козырьком.  Перейдя  улицу,
открываю дверь учреждения и вхожу в вестибюль. Медведя, конечно, нет,  и
вообще - все здесь выглядит сейчас по-другому. Постояв минуты две,  тихо
ухожу и снова гляжу на окна с противоположной стороны улицы.
   Отправляюсь на рынок. Брожу по рядам, любуюсь земными плодами.  Вспо-
минаю Ялту, вспоминаю, как готовился к визиту Ксении. Время  от  времени
прицениваюсь. Долго смотрю на крупный, бледно-розовый с матовым  налетом
виноград. Не могу оторваться от огромной, бугристой, полосатой тыквы - в
ней есть что-то очень древнее и убедительное. Едва  не  покупаю  длинную
связку золотистого репчатого лука. С трудом увожу себя от зрелища  круп-
ных, щекастых, ослепительно красных помидоров, горой наваленных на  при-
лавке перед мрачным черноусым человеком в стеганом  халате  и  узбекской
тюбетейке.
   - Во! - говорит он, рассекая помидорину надвое кривым восточным ножом
и демонстрируя мне ее аппетитные, сочные внутренности.
   Смущенно отвожу взгляд и иду дальше. Проходя по огуречному  ряду,  не
выдерживаю и приобретаю один-единственный свежепросольный, еще зеленый и
чертовски вкусный огурец. Откусывая от него по  кусочку,  приближаюсь  к
цветочному ряду. Здесь немного народу, и владельцы всей  этой  красотищи
явно заинтересованы мною.
   - Молодой человек, вот гладиолусы! Чудный букет, и недорого!
   - Возьмите эти лилии! Понюхайте, как они пахнут!
   - Розы, розы! Поглядите, какие розы! Где вы еще найдете что-либо  по-
добное? Божественные цветы!
   - Ромашки, гражданин! Садовые ромашки! Совсем даром!
   Останавливаюсь перед большим ведром с махровыми пурпурными  гвоздика-
ми.
   - Сколько вам? - спрашивает хозяйка, немолодая женщина с  одутловатым
лицом серого, болезненного оттенка.
   - Десять! - отвечаю я. - Десять штук, и самых красивых.
   - Положено брать нечетное число, - замечает женщина, - четное  только
на похороны или на могилу.
   - Мне как раз на могилу.
   Женщина заворачивает цветы в целлофан. И как-то неловко мне совать ей
в руку деньги, и букет брать тоже неловко. Но беру. И еду в метро, и все
смотрят на мой букет, и я тоже на него смотрю - любуюсь. "Ксюше он  дол-
жен понравиться, - думаю, - она любила гвоздики. И такой оттенок красно-
го она тоже любила".
   Стоя на трамвайной остановке, замечаю стройную  женщину  со  светлыми
волосами. Она стоит ко мне спиной и со спины очень похожа на Настасью. И
кофточка белая с кружевами на рукавах совсем как у Насти, и брючки беже-
вые почти Настины, и белые туфли на тонком каблуке  тоже  вроде  бы  ее.
Подъезжает трамвай, и я теряю женщину из виду.
   Кладбище. Голуби сидят на площадке у церкви, втянув головы  в  перья.
Сыты. Довольны жизнью. Довольны летом и  пшеном,  которое  рассыпано  по
всей площадке. Однако старушек на скамейке, против обыкновения, не  вид-
но. Оглядываюсь по сторонам. Ба! - невдалеке, у какого-то памятника,  та
самая блондинка в брючках! Она наклонилась и с большим вниманием  читает
надгробную надпись. Волосы упали ей на щеку и закрыли от меня лицо. Пос-
тояв, еще раз оглядываюсь - женщина все читает. Сворачиваю за угол церк-
ви. Подхожу к часовне.
   На ступенях стеклянная банка с водой, в ней стоят лилии. Я их  принес
неделю  тому  назад.  Банки  у  меня  не  было.  Стало  быть,  это   мои
друзья-мальчишки. Выбрасываю из банки уже увядающие цветы,  выливаю  ос-
татки пожелтевшей воды, подхожу к речке, становлюсь на торчащую из песка
корягу, зачерпываю банкой речную воду, возвращаюсь к часовне. Перед  нею
стоит Анастасия в своей светлой кофточке и бежевых брючках. Теперь-то  я
вижу, что это она.
   - Ты прости меня, - говорит Настя, глядя под  ноги  и  трогая  носком
туфли какой-то камешек, - я увидела тебя в метро. Ты был  с  цветами,  и
мне стало интересно... Ты прости меня, пожалуйста!
   - Ладно уж, - говорю я, - выследила меня,  хитруша.  Вот,  поставь-ка
гвоздики в банку, а я свечки зажгу.
   Настя шарит рукой в сумочке, достает маленький перочинный  ножичек  и
начинает подрезать стебли цветов. Я лезу в  карман  за  свечами.  И  вот
гвоздики уже красуются в банке. А рядом с банкой горят свечи.  Их  пламя
коптит, колеблется, наклоняется, ложится горизонтально, потом  выпрямля-
ется, потом вдруг исчезает и появляется вновь. Мы стоим с Настасьей  ря-
дом, почти касаясь друг друга локтями. Стоим, смотрим на цветы, на пламя
свечей и на часовню. После все так же рядышком, почти касаясь друг друга
локтями, покидаем кладбище и направляемся к трамвайной остановке.  Когда
подъезжает вагон, я говорю:
   - Садись, я не поеду. Мне хочется прогуляться пешком.
   И Настя, побледнев от неожиданности, глядит на меня влажными от подс-
тупающих слез глазами. И она спрашивает:
   - Можно, я изредка... буду звонить тебе - как ты и что?
   И я отвечаю:
   - Звони.
   И, повернувшись, иду прочь. Через десять шагов оборачиваюсь.  Подыма-
ясь по ступеням вагона, Настя не спускает с меня глаз. Глаза у  нее  ог-
ромные и совсем черные. У нее всегда такие глаза, когда она  очень  нес-
частна.
   Сентябрь.
   Небольшой и не слишком уютный зал. Посередине -  рояль.  Вокруг  него
полукольцом - стулья. На стенах портреты русских композиторов. На  окнах
заросли комнатных цветов. На пюпитре рояля несколько небольших  Ксюшиных
фотографий.
   Зал наполняется публикой. В основном это люди преклонных  лет.  Среди
них несколько совсем дряхлых, сгорбленных старушек и старичков.  Я  сижу
на отдельном стуле у стены. Из боковой двери появляется нарядная и  сим-
патичная Марианна Максимовна. Она объявляет начало музыкального утренни-
ка.
   Подхожу к роялю, кладу на него листок с подготовленным текстом, скла-
дываю руки на животе, опускаю голову, подымаю голову, гляжу на лица слу-
шателей, снова опускаю голову и начинаю с хрипотцой в горле суховато:
   - Ныне почти забытая Ксения Владимировна Брянская на заре нашего века
была знаменитейшей женщиной России...
   Вначале я не очень волнуюсь. Но где-то в середине моей речи  волнение
одолевает меня, и голос мой начинает вибрировать. Однако к концу выступ-
ления на меня нисходит спокойствие. Я чувствую, что говорю неплохо и что
слушают меня со вниманием, даже увлеченно.
   Я слышу тишину, царящую в зале, полнейшую тишину, которую  рассекает,
разрывает и наполняет мой голос. О подготовленном тексте я забываю.
   Мне аплодируют, искренне аплодируют, не из вежливости - это несомнен-
но. Я кланяюсь, как актер, и объявляю вторую часть программы - прослуши-
вание пластинок. Их слушают тоже внимательно и уважительно, несмотря  на
весь этот шум, треск, скрип и дребезг. После мне задают вопросы.
   - Как относилась к ее пению творческая интеллигенция? Восхищались  ли
ею писатели, художники, актеры, музыканты?
   - Увы, они не ценили Брянскую. Ее репертуар и  ее  манера  исполнения
казались им пошлыми. Правда, были исключения.
   Ко мне подходит старичок с седой бородкой клинышком, в круглых,  ста-
ромодных, железных очках. "Уж не тот ли, с кладбища? - думаю я.  -  Нет,
вроде бы тот был повыше ростом. А может быть, и  тот.  Нет,  все  же  не
тот".
   - А знаете, - скрипит старик, - существует  еще  одна  версия  гибели
Брянской. Говорят, что она страдала  неизлечимой  болезнью,  и  скрывала
это, и знала, что конец ее близок. Она сама нашла  и  подкупила  убийцу.
Она сама хотела поставить в конце свой  жизни  такую  сверкающую  точку,
чтобы ее помнили подольше, чтобы сочиняли о ней легенды. И все было пре-
дусмотрено. Полиция тоже  была  подкуплена.  Убийца  без  труда  мог  бы
скрыться. Заграничный паспорт лежал у него в кармане, и в одном  из  па-
рижских банков был приготовлен для него крупный счет. Но, выстрелив,  он
растерялся - нервы его не выдержали. Дальнейшее вам известно.
   Я гляжу старикашке в глаза, но глаз нет. Очки  пусты.  "Тот,  конечно
тот старичок!" - думаю я и говорю:
   - Эту версию я проверял. Она ложна. Ксюша... Ксения Владимировна была
совершенно здорова. А убийца, действительно, был не в себе. Он  пылал  к
Брянской безответной, совершенно безнадежной страстью. С отчаянья, мучи-
мый любовью, ревностью, уязвленным самолюбием, он и решился на  преступ-
ление, на непомерное это злодейство.
   - Да? - недоверчиво произносит старичок, уставя на  меня  два  пустых
стеклянных кружка в железной оправе. И тут в очках  его  мелькает  нечто
похожее на глаза, и глаза эти необычны, но в чем, собственно, заключает-
ся необычность, я не успеваю понять. Глаза снова исчезают.
   - Спасибо за содержательное сообщение, - верещит  старик  и  пожимает
костлявой, холодной ладонью мою руку.
   Ночью мне снится, что куда-то меня все тащат, все уговаривают куда-то
идти. "Там тебе будет хорошо, - говорят, - там  тебе  будет  лучше,  чем
здесь, там тебя давно уже ждут, там тебе будут рады". И я пытаюсь идти с
ними туда, где мне будет хорошо, но у меня ноги какие-то тяжелые - я  не
могу ими пошевелить. Будто гири у меня на ногах. А они настаивают, а они
удивляются, что я не иду, и даже возмущаются, и даже угрожают. "Если  не
пойдешь, - говорят, - пожалеешь, худо тебе будет, учти!" И  страшно  мне
делается. "Сейчас бить будут, - думаю, - наверняка!"  Силюсь  приподнять
левую ногу, но она не отрывается от земли. Тужусь подвинуть  правую,  но
тщетно. И просыпаюсь весь в поту. На постели, у меня в ногах, сидит Ксю-
ша. На ней неизвестное мне платье странного фасона. На груди неизвестная
мне брошь странной формы. И пахнет от Ксюши незнакомыми странными  духа-
ми. Она сердита. Она надулась и на меня не глядит. "Ах, вот, - думаю,  -
отчего мне ногами не пошевелить!"
   - Ты чего дуешься? - спрашиваю. - Кто тебя обидел?
   - Хороши же вы, сударь! - говорит она. - Я тут полночи просидела, как
дура, а вы дрыхнете себе пресладко! Как вы смеете спокойно спать рядом с
такой женщиной! И к тому же вы, кажется, поэт? А поэты по  ночам  вообще
не спят - по ночам они сочиняют стихи и ласкают своих возлюбленных.
   - Ты права, Ксюша! - кричу я и бросаюсь ее целовать, обнимать и  тор-
мошить. - Ты у меня умница, Ксюша! Ты у меня прелесть, Ксюша! Как  хоро-
шо, что ты пришла! Целую вечность тебя не видел! Где ты была? Где пропа-
дала?
   Ксения отбивается от меня, отпихивается, - она еще злится. Но вот она
уже улыбнулась, вот она уже смеется, вот уже хохочет. Мы  барахтаемся  с
нею на постели, и я целую ее волосы, ее шею, ее затылок. И  я  никак  не
могу найти пуговицы на ее платье неведомого фасона.
   - Что вы делаете, сударь! - шепчет Ксюша. - Как вам не совестно,  су-
дарь! Разве можно так обращаться с такими женщинами?
   Но вот пуговицы найдены, и я целую Ксюшины плечи, Ксюшины ключицы,  и
я... просыпаюсь.
   За окном утро. Постель в полном беспорядке. Одеяло сбилось в ком. По-
душка валяется на полу.
   Октябрь.
   Скверы и парки снова полыхают осенними пожарами. Желто-красное хищное
пламя клубится, опадает, взмывает к вершинам деревьев и ползет по кустам
у самой земли. Дорожки завалены медью, латунью и золотом.  Золота  очень
много. Им усыпаны все скамейки. Оно падает на плечи прохожих. Дети роют-
ся в золоте - ищут желуди. Дворники сгребают золото в кучи.
   Каменный остров. Где-то здесь была Ксюшина дача, на которой я  так  и
не успел побывать. Как она выглядит, я не знаю. Цела ли  она,  мне  тоже
неизвестно.
   Приятно шататься по осеннему Каменному острову и, уповая на одну лишь
интуицию, искать то ли существующую, то ли исчезнувшую дачу неопределен-
ной внешности и неопределенных размеров. Приятно, что все так  неопреде-
ленно. Приятно загребать ногами эти бесчисленные тонкие  слитки  цветных
металлов, которые, как ни печально, никому не нужны. Разве что вот  этой
девчонке они требуются - у нее на голове большой венок из  листьев,  или
вон той старушке, которая всматривается в лиственный  ковер,  ища  нечто
редкостное, уникальное, необыкновенное. Вот она нагибается.  В  ее  руке
огромный кленовый лист и впрямь редкостной красоты. Он лимонно-желт.  По
лимонному расползлись пунцовые полосы. А концы листа столь тонки и  ост-
ры, что о них можно уколоться.
   Останавливаюсь у живописного особняка с башней средневековых  очерта-
ний, с фахверковыми стенами, с черепичной кровлей и с довольно  эксцент-
ричным порталом в духе раннего модерна. Ксения вполне  могла  бы  в  нем
жить, он обязательно бы ей понравился, он даже был бы ей к лицу. Но  она
в нем не жила, я хорошо это знаю.
   Предо мной белый многоколонный дворец. Строгая, даже строжайшая клас-
сика. Величие, холодность, рассудочность,  законченность,  совершенство.
Архитектор был оригинал. Он терпеть не мог то время, в котором жил,  его
мутило от едва начавшегося двадцатого века. И он сбежал в восемнадцатый,
одним прыжком преодолев девятнадцатое столетие. Впрочем, со мною, кажет-
ся, случилось то же самое - я отскочил  назад  на  семьдесят  пять  лет.
Правда, не совсем по своей воле, да к тому же  ненадолго.  Этот  дворец,
вероятно, тоже устроил бы Ксюшу, но он был ей не по карману.
   А вот в этой большой деревянной даче с резными наличниками Ксюша, мо-
жет быть, и ютилась. На этой веранде по вечерам она пила  чай.  Рядом  с
нею за столом сидел Одинцов в белом кителе с расстегнутым воротом и  се-
ребряной ложечкой размешивал сахар в стакане. А  подстаканник  был  тоже
серебряный, литой, тяжелый. А на скатерти синели васильки, вышитые самой
Ксюшей. И ложечка позвякивала. И о стекло бился шмель, залетевший на ве-
ранду еще днем. И тикали висевшие на стене большие часы.
   Впереди меня идет мальчик лет  восьми  с  большим,  черным,  лохматым
ньюфаундлендом. Несмотря на внушительные размеры, пес необычайно пласти-
чен. При ходьбе его тело змееобразно извивается. Такая походка бывает  у
чрезмерно кокетливых, сексуально неуравновешенных женщин.  Порыв  ветра.
Шурша, задевая друг друга, кружась волчком, листья сыплются с  деревьев.
Оранжевый дубовый лист падает на широкую спину ньюфаундленда. Так  он  и
идет с дубовым листом на спине.
   Обойдя весь остров и вдоволь насладившись зрелищем торжествующей осе-
ни, сажусь в автобус и еду к ближайшей станции метро. Там, на  маленьком
цветочном рынке, покупаю массивные, темно-лиловые, бархатистые  георгины
и отправляюсь на кладбище.
   Около часовни полный порядок. Листья убраны, земля подметена. На чис-
тых, будто бы вымытых ступенях в двух  банках  из-под  зеленого  горошка
стоят букеты цветов. Один, уже немножко увядший, из белых астр.  Другой,
совсем свежий, из желтых игольчатых хризантем. Гляжу и недоумеваю.
   Откуда ни возьмись появляются мои мальчишки.
   - Ой, дяденька, сюда одна тетенька стала приходить!  Красивая  такая.
Глаза синие-синие. Она приносит букеты и всегда подметает. Она и сегодня
была. Принесла вон тот, желтый, и ступени вытерла тряпкой. А нам дала по
жевательной резинке.
   Ноябрь.
   Тихий, теплый, сухой, но пасмурный ноябрь. Задумчивый,  сосредоточен-
ный, меланхоличный ноябрь. Сады и скверы  обрели  прозрачность.  Деревья
обнажились до неприличия. Всюду жгут листья. Голубой дым тянется к плот-
ному, низкому, серому небу. Вороны  летают  стаями.  Рассевшись  по  де-
ревьям, они подолгу, без устали каркают. Они озадачены теплой осенью.
   Вхожу в полуоткрытые ворота Летнего сада и медленно иду по аллее.
   Ряды белых статуй и черных стволов деревьев. Стволы бугристые,  коря-
вые, морщинистые, но живые. Статуи гладкие, точеные, округлые, но  мерт-
вые. Плохие статуи. Шаблонные позы, слащавый пафос, натужная вычурность.
Заурядное барокко. Еле слышные отзвуки  берниниевского  великолепия.  Но
без них Летний - не Летний. Прижились, пригрелись. Впрочем, после Италии
им здесь прохладно. До сих пор, наверное, не привыкли к морозам.  Зимние
дощатые футляры не спасают. Промерзают небось до костей все эти  Помоны,
Дианы и Немезиды.
   Пруд. Два белых лебедя на пруду. Картинно изогнув шеи и положив голо-
ву на грудь, они дремлют на дремлющей, неподвижной воде среди  дремлющих
старых деревьев. Можно написать пейзаж в стиле Знобишина и  назвать  его
тоже по-знобишински - "Осенняя дрема", или "Осенняя тишь", или  "Послед-
ние дни осени". Давно уж не писал я печальных осенних пейзажей. Один  из
лебедей подымает шею, потом снова наклоняет ее и ворошит клювом перья  у
себя на крыле. Маленькое перышко падает на воду и застывает на ней,  бе-
лое, невесомое и пушистое. Лебедь величественно разворачивается и плывет
к берегу. Теперь у него типично лебединый облик,  классически  лебединый
облик: шея его изображает латинскую букву S, крылья плотно прижаты к бо-
кам, из-под них торчит кончик хвоста. Красив, подлец! Эталон земного со-
вершенства. Еще роза. Еще соловей. И еще Ксюша, когда она на сцене, ког-
да она поет. Тогда она одновременно и лебедь, и роза, и соловей.
   Стою на набережной Мойки. Слева от меня мост,  справа  -  тоже  мост.
Предо мной Михайловский замок - последнее прибежище курносого  императо-
ра. Откуда выносили его тело? Вероятно, из тех парадных,  гранитных  во-
рот. Мне жалко российского Гамлета. Он был упрям. Он лез на  рожон.  Ему
не хватало хитрости. Он всех подозревал, но был недальновиден.  Он  всех
опасался, но был беззащитен. Он был одинок и несчастен.
   Замок нелеп, как сам Павел, как все его безумные затеи. Попытка  сов-
местить приветливость классики с угрюмостью средневековья породила архи-
тектурный курьез, смешную театральную декорацию. Жаль,  однако,  что  не
сохранились каналы, и подъемные мосты, и полосатые будки,  и  часовые  в
киверах.
   Широкая, чрезмерно широкая лестница со статуями по краям. Она  никуда
не ведет. Она только для величия. Внизу у лестницы  бегают  чистокровные
собаки разных пород, собаки-аристократки, псы-аристократы. Их здесь  вы-
гуливают, они здесь общаются. Здесь собачье место, собачий клуб, собачье
Благородное собрание.  Тут  и  маленькие  собачонки  -  болонки,  шпицы,
скотч-терьеры, тут и собаки средней величины  -  пудели,  эрдельтерьеры,
колли, доберман-пинчеры, тут и гиганты -  английские  доги,  сенбернары,
ньюфаундленды, а также какие-то слоноподобные  твари  неведомой  породы.
Все эти представители собачьего мира резвятся, прыгают, носятся друг  за
другом, обнюхиваются, визжат, лают, - словом, чувствуют себя  превосход-
но.
   В окне второго этажа кто-то стоит. Стоит и смотрит на собак. Кажется,
он курнос. Но любил ли собак покойный император?
   Раздается пушечный выстрел. Полдень. На верхней площадке лестницы по-
является маленькая фигурка в большой плоской шляпе с плюмажем, в ботфор-
тах и с тростью в руке. Она застывает в горделивой позе - одна нога отс-
тавлена, подбородок задран, рука за отворотом сюртука.  Собаки,  как  по
команде, сбегаются к лестнице и садятся полукругом. Около меня собирает-
ся небольшая толпа зевак.
   - Странно, - говорю я, ни к кому не обращаясь, - собак выгуливают ве-
чером или ранним утром, а сейчас полдень.
   - Ничего странного, - отвечает мне кто-то, стоящий рядом, - в  городе
полно пенсионеров, и они могут выгуливать собак, когда им  заблагорассу-
дится.
   Император быстро-быстро сбегает по  лестнице,  останавливается  перед
собаками, запускает руку за широкий обшлаг, что-то  вытаскивает  оттуда,
наклоняется и сует это что-то каждой собаке под нос.  Все  собаки  сидят
смирно, и только хвосты у них вертятся и бьют о песок от возбуждения.
   - Очень странно, - продолжаю я. - Много лет живу в городе и не  знаю,
что Павел Первый у Михайловского замка кормит собак.
   - Это действительно очень странно, - удивляется стоящий рядом. - Всем
ведь известно, что каждую пятницу с двенадцати ноль-ноль  до  двенадцати
двадцати Павел собственноручно кормит собак. Он делает это много лет  со
свойственной ему аккуратностью.
   Самодержец между тем распрямляется,  делает  несколько  шагов  назад,
поправляет рукою шляпу и снова задирает подбородок. Растроганные  собаки
бросаются его благодарить. Они прыгают коронованной особе на грудь, кла-
дут ей на плечи лапы, тянутся к лицу, дабы его лизнуть.
   - Трогательное зрелище! - произносит стоящий рядом. - Как они его лю-
бят!
   - Да, весьма трогательное, - соглашаюсь я.
   Павел поворачивается к собакам спиной. Павел  покидает  собак.  Павел
взбегает по лестнице и исчезает. Толпа начинает расходиться. Я гляжу  на
свои часы - сейчас двенадцать часов двадцать одна минута.
   Двигаюсь по Мойке вдоль Михайловского  сада.  Из-за  деревьев  торчат
главы той самой, причудливой, церкви. На этом месте убили еще одного им-
ператора. Он тоже был недальновидным. Частенько,  однако,  царствовавшие
особы лишались жизни насильственным путем! Опасное это дело - быть влас-
тителем: повелевать, издавать законы, затевать войны,  казнить  и  мило-
вать, кого-то притеснять, к кому-то благоволить, заботиться о  народе  и
улыбаться ликующей толпе. Мудреное это дело, хотя и заманчивое. Тут надо
быть начеку, надо держать ухо востро, тут нельзя считать ворон и распус-
кать слюни. Чуть зазевался - и пиши  пропало.  Хорошо,  если  воздвигнут
церковь на месте убиения. Хорошо, если потом эту церковь  не  снесут,  а
превратят в склад для театральных декораций.
   Иду дальше. По обыкновению своему, разглядываю попадающиеся  на  пути
дома. Они мне рассказывают о своей судьбе, они со мною откровенны.
   Вот этот, розовый, четырехэтажный, построили в  конце  восемнадцатого
века - тогда он был трехэтажный. В начале девятнадцатого его  надстроили
и частично изменили фасад - окна сделали побольше. А в конце девятнадца-
того к фасаду пристроили крыльцо в ренессансном духе. В начале же  двад-
цатого был переделан весь карниз в соответствии с увлечениями тех лет. В
сороковых годах дом сгорел и его восстановили, но, как водится, не  пол-
ностью - кое-что исчезло безвозвратно. И уже совсем  недавно  на  фасаде
отвалился большой кусок штукатурки. Штукатурка, быть может,  на  кого-то
упала, кого-то, быть может, увезли в больницу или в  крематорий.  Так  и
стоит этот дом обезображенным, поджидая ремонта.
   А этот был сооружен лет восемьдесят тому назад, когда Ксюша была  еще
жива. И она, возможно, видела, как его строили, а после, проезжая мимо в
своей коляске, разглядывала его и думала: "Какой  чудесный  дом!  И  как
скоро он построен! Совсем недавно его еще не было!" И с тех самых Ксюши-
ных времен ни разу его не перестраивали, не надстраивали, не  расширяли.
Война его не тронула. Никогда он не горел, и нет в нем трещин от  нерав-
номерной осадки. Фасад выглядит почти безукоризненно: все лепные украше-
ния целы, все балконные решетки сохранились, все кронштейны под карнизом
тоже в сохранности, а зеленый майоликовый фриз кажется совсем новеньким.
Этому дому можно позавидовать. Он устоял, выжил и ухитрился за восемьде-
сят лет почти не измениться. Время было к  нему  благосклонно?  Или  оно
прозевало его? Или некая таинственная сила защищает его от времени?  Уз-
нать бы, какая? Нет, нет, никакая сила не защитит от времени! Просто дом
счастливчик и все.
   По другому берегу Мойки чуть впереди меня идет  женщина.  Стройна  и,
видимо, молода. Длинное черное пальто в талию. Маленький стоячий  ворот-
ник из коричневого меха - вроде бы из соболя. Из такого же меха манжеты,
таким же мехом оторочен подол, из него же и маленькая шапочка на  пышных
темно-русых волосах... Сердце мое [cedilla]кает. Да полно! Сколько таких
стройных с темно-русыми волосами в гигантском городе! Скольно таких чер-
ных пальто с соболиным мехом! Сколько таких собольих "таблеток"!  Шкурки
соболя продаются в меховом отделе любого универмага. Они, конечно, неде-
шевы, но не так уж и дороги - вполне доступны для средней  покупательни-
цы, которая замужем, у которой  муж  прилично  зарабатывает  и  умеренно
пьет. А если к тому же она и сама имеет денежную профессию, а если к то-
му же она бережлива и знает счет деньгам, не швыряет их на  ветер...  Но
почему же я прибавляю шаг? Глупость! Ребячество! Сумасбродство! Отныне в
каждой привлекательной женщине я буду видеть ее!  Она  будет  мерещиться
мне на каждом шагу! Не будет мне от нее покоя!
   Женщина тоже идет быстрее. Что это она вдруг заторопилась? Идет, нак-
лонив голову и будто бы отвернув от меня лицо.  Вот  мост.  Перехожу  на
другой берег, теряю на этом время и отстаю. Незнакомка в соболях уже да-
леко впереди. Еще прибавляю шаг, почти бегу. Догоняю.  Запыхавшись,  иду
за ней на расстоянии нескольких метров. Предо мною любимый Ксюшин  заты-
лок, любимые Ксюшины волосы. Из-под волос выглядывают мучительно  знако-
мые, множество раз целованные, нежные мочки ушей. Сережек, правда,  нет.
Не надела почему-то сережки. И плечи покатые - Ксюшины, и локти острые -
Ксюшины, и бедра неширокие, девичьи - тоже Ксюшины! Остается  подбежать,
взять за локоть... Нет, лучше подождать, пусть лучше  так,  пока  только
так. Вдруг все же ошибка? Конечно, конечно, ошибка, совпадение,  недора-
зумение! Не может этого быть, не может! Нет, лучше идти сзади и  вообра-
жать, что это и впрямь она, и любоваться  ее  затылком,  и  замирать  от
изумления, и быть счастливым хотя бы в эти минуты, эти  короткие  минуты
здесь, на набережной Мойки в этот серый, безветренный, теплый, притихший
ноябрьский день! Нет, лучше так!
   Женщина идет не оглядываясь, не поворачивая головы. Руки  спрятаны  в
муфту. Локти прижаты к бокам. Из-под края пальто по очереди показываются
каблучки ее черных туфель: левый, правый, левый, снова правый.  Каблучки
стучат по граниту тротуара. Вот она слегка замедляет шаг и  обходит  ос-
тавленную собакой коричневую кучку. Вот снова идет быстрее. Она,  несом-
ненно, заметила меня. Она, разумеется, чувствует меня у себя за  спиной.
Но идет спокойно и упорно не оборачивается. Видимо, ее не тревожит,  что
я ее преследую, видимо, ей это даже нравится, видимо,  она  не  намерена
прерывать нашу совместную прогулку по набережной. Но  сколько  же  может
длиться эта сладкая мука? Сию минуту догоню, дотронусь до нее,  и  тогда
она оглянется!
   Женщина сворачивает в переулок и скрывается за углом. Поспешно  пово-
рачиваю следом за ней. Ищу ее глазами, но ее нет.
   Где же она? Куда она делась?
   Замечаю крошечный бакалейный магазинчик в подвальном этаже - его  вы-
веска у самого асфальта. Подбегаю.  Подошвы  мои  шлепают  по  ступеням.
Дверь на тугой пружине с грохотом захлопывается за мною.  Магазин  почти
пуст. В его глубине спиною ко мне стоит моя  незнакомка  и  разглядывает
какие-то пакеты на полке. Тихонько проскальзываю мимо кассирши  (магазин
самообслуживания). Не торопясь, делая заинтересованный вид и  исподтишка
поглядывая на свою жертву, иду вдоль полок и стоящих на полу пластмассо-
вых ящиков с не слишком разнообразной бакалеей.
   Незнакомка подходит к кассирше, показывает ей какой-то небольшой  па-
кетик, вынимает из муфты деньги, расплачивается. И опять лица ее не вид-
но, черт побери! И опять она исчезает!
   Хватаю с полки плитку шоколада, пробегаю мимо кассирши, на ходу  швы-
ряю ей трешку, выскакиваю на улицу.  У  ближайшей  подворотни  мелькнуло
что-то черное с коричневым. Кидаюсь туда. Оказываюсь в  длинном,  совер-
шенно пустом, очень чистом и каком-то совсем нежилом  дворе.  В  дальнем
его углу виднеется арка проезда. В ней - силуэт тонкой  женской  фигуры.
Бегу к арке, но фигуры уже нет. Выбегаю из-под арки. Предо  мною  второй
двор. Он грязен. Он завален старыми почерневшими досками, заставлен ржа-
выми железными бочками, засыпан мусором, который вывалился из  опрокину-
того мусорного бака.
   Пробираясь между бочками, моя беглянка торопится к следующему проезду
и пропадает в нем. Взмокший от быстрой ходьбы, недоумения, надежды и не-
терпения, врываюсь в следующий двор. Он широкий, светлый. Посередине его
- скверик. Кустики. Тонкие, недавно посаженные деревца.  Голубые  (голу-
бые!) недавно покрашенные скамейки. Дети, похожие на гномов,  возятся  в
песке. Но где же она? Где?
   На противоположной стороне двора в стене зияет отверстие. Это не про-
езд, а скорее проход, полутемный неширокий  коридор.  В  конце  коридора
тусклый свет. Вхожу в коридор, иду по нему. Вот он кончается. Предо мною
кирпичный, совершенно глухой, без единого окошка брандмауэр.  Он  уходит
куда-то вверх. По бокам такие же глухие стены. Подымаю голову и вижу уз-
кий бесцветный прямоугольник пасмурного неба. Откуда-то  издалека  доно-
сится уличный шум. В углу двора-колодца стоит старая, рыжая от  ржавчины
железная кровать с шарами на спинках и со вспоротым грязным матрацем. Из
чрева матраца торчат пружины. Рядом у стены стоит картина  в  перекосив-
шейся самодельной раме. Она написана маслом. Краска кое-где  отвалилась.
Изображены репинские  запорожцы.  Издевка?  Хулиганство?  Нет,  конечно.
Просто донельзя неумелая копия. Но запорожцев все же можно узнать. И они
все же хохочут, им все же весело. Под кроватью стоит эмалированный  чай-
ник с погнутым горлышком и без крышки. Тут же лежит продавленный резино-
вый детский мячик. На стене большие черные кривые буквы: ЗДЕСЬ  Я  ЦЕЛО-
ВАЛСЯ С ЛЮДКОЙ. У кровати, по-прежнему спиной ко мне,  стоит  женщина  в
длинном пальто с собольим мехом. Подхожу к ней, беру ее за плечи и пово-
рачиваю. Она спокойно глядит на меня, не вынимая рук из собольей муфты.
   Возвращаюсь на улицу. Иду дальше.
   Мимо проезжает троллейбус. Из его полуоткрытой двери торчит  человек.
Ему очень неудобно. Он еле держится, судорожно вцепившисъ в поручень од-
ной рукой. В другой руке - небольшой портативный магнитофон. Человек мо-
жет упасть и разбиться или угодить под заднее колесо троллейбуса.  Чело-
веку угрожает смертельная опасность, он  рискует  жизнью.  Наверное,  он
страшно торопится, наверное, он не может опоздать, наверное, его опозда-
ние равносильно гибели, равносильно полнейшему жизненному краху. Решает-
ся его судьба - все повисло на волоске. И  сам  человек  повис  в  двери
троллейбуса. Сочувственно провожаю взглядом  его  спину  в  светло-сером
пальто и его изящный, блестящий, кажется, японский магнитофон.
   Два огромных, плечистых, мускулистых атланта, скорчившись от напряже-
ния, держат на плечах тяжеленный, толстый, высокий - на четыре  этажа  -
эркер. Судя по выражению их лиц, держат они его давно. Они чертовски ус-
тали, они теряют последние силы. И никто не хочет им  помочь,  никто  не
собирается их сменить. А если они плюнут и уйдут, эркер тут же рухнет  и
увлечет за собой дом, который тоже рухнет, увлекая за собой соседние до-
ма. Словом, если атланты не выдержат, случится ужасающая катастрофа.  Но
никто, никто не желает им помочь. И я - тоже.  Постояв  около  них,  иду
дальше. Дойдя до перекрестка, оглядываюсь: дом  еще  стоит,  атланты  не
уходят. Кто оценит их подвиг?
   Сквер. На одной из скамеек парочка. Сидят рядышком. Он пытается поце-
ловать ее в губы, но она стесняется, она отворачивает голову, и ему при-
ходится целовать ее в щеку. А ей, конечно, тоже хочется, чтобы он  поце-
ловал ее в губы, но она скромная, стыдливая, хорошо воспитанная девушка,
и ей приходится подставлять ему щеку. Он упорствует, берет ее за  подбо-
родок и пытается повернуть к себе ее лицо. А она сопротивляется, она от-
талкивает его руку, она отклоняет голову, но при этом не отодвигается от
него, не отстраняется. Он, видимо обидевшись, убирает руку, оставляет ее
в покое и сидит, глядя в сторону. Она, видимо  испугавшись,  заглядывает
ему в глаза и что-то ему говорит. Тут он  снова  поворачивается  к  ней,
хватает ее голову обеими руками и впивается ртом в ее губы. Она  уже  не
сопротивляется.
   С витрины кинотеатра на меня смотрит самодовольный красавчик с прили-
занными, прилипшими к черепу волосами и с пижонской трубкой в углу  рта.
Он похож на Одинцова. Если бы Одинцов вышел  в  отставку  и  сбрил  свои
гвардейские усы, он вполне сошел бы за киноактера в амплуа  супермена  и
счастливого любовника. Но подполковник Одинцов никогда не подаст в  отс-
тавку, во всяком случае по доброй воле, и ни за что на свете  не  сбреет
свои роскошные усы, разве что на пари. Нет, даже на пари он  не  лишится
усов! Но что ждет его теперь, после гибели Ксении, что с ним теперь ста-
нет? И быть может, он не случайно, а нарочно тогда промазал? Быть может,
он только припугнуть меня хотел? А я разозлился и прострелил ему колено.
И ведь я действительно оскорбил его офицерскую  честь,  стал  виновником
его несчастья.
   Детская коляска у входа в магазин. В коляске возлежит щекастый, румя-
ный, тепло укутанный младенец. У него скорбное выражение лица.  Кажется,
он недоволен тем, что появился на свет. Кажется, бытие ему не по душе  и
земной мир ему не по вкусу. Привередливый младенец.  Все  живут  с  удо-
вольствием, все радуются жизни, все цепляются за жизнь изо всех  сил,  а
ему, видите ли, не нравится! Только что родился и уже во всем  разочаро-
ван, и уже мрачен, и все ему не так. Я ему подмигиваю, и вдруг он  начи-
нает улыбаться, и смотрит на меня приветливо,  и  шевелится  под  своими
бесчисленными одеждами, и вроде бы хочет мне что-то сказать, да не может
- он еще очень мал, очень.
   Человек валяется под машиной. Ноги его торчат наружу. Стою  и  смотрю
на эти ноги. Они неподвижны. Может быть, человек мертв? Может быть,  его
переехала машина? Переехала и встала над  ним,  распростершимся  на  ас-
фальте, раздавленным, расплющенным, изуродованным, а все думают, что  он
сам улегся по какой-то надобности. Стою и боюсь нагнуться. Собравшись  с
духом, все же нагибаюсь и заглядываю под брюхо машины. Слава богу, чело-
век жив! Он отвинчивает ключом какую-то гайку. У него очень сердитое ли-
цо. Он недоволен машиной, потому что она испортилась.
   Магазин грампластинок. В отделе эстрадной музыки толпится народ. Ксю-
шин жанр процветает. Его популярность разрослась неимоверно и растет да-
лее. Сотни, тысячи, десятки тысяч певцов и певиц, притоптывая, приплясы-
вая, подпрыгивая, извиваясь всем телом, бегая по эстраде  и  даже  делая
акробатические прыжки с микрофоном в руках (бедная Ксюша, тебе  приходи-
лось петь без микрофона), выпевают, или выговаривают,  или  вышептывают,
или выкрикивают разнообразные, а точнее - весьма однообразные  и  вполне
доходчивые по содержанию куплеты. Частенько они пляшут не в одиночку,  а
группами по пять, шесть и более человек. Пляшут и вопят, и стонут, и ры-
чат, и визжат, и завывают, и при этом лихо играют на всевозможных  музы-
кальных инструментах (о, как сдержанно, почти застенчиво  держалась  ты,
Ксюша, перед публикой!). А как они одеты! Их  наряды  фантастичны  и  не
поддаются описанию (о, как благородно и, в  сущности,  просто  одевалась
ты, Ксюша!). А их поклонники в гигантских многотысячных залах (такие за-
лы тебе, Ксюша, и не снились!) тоже вопят, стонут и при этом безжалостно
ломают мебель (представь себе, Ксюша, это модно и  поныне).  Ах,  Ксюша,
милая Ксюша! Зачем сбивал я тебя с толку, зачем морочил тебе голову, за-
чем уговаривал бросить эстраду? Кто ходит  сейчас  в  оперу?  Разве  что
иностранцы, которые упиваются русской экзотикой в  "Борисе  Годунове"  и
"Граде Китеже". У тебя был дар предвидения, ты,  наверное,  чувствовала,
как будут развиваться события. И ведь с тебя-то все и началось. Ты  была
первой богиней на Олимпе неотразимого "легкого жанра". Все эти  худосоч-
ные, бледнолицые интеллигенты, все эти нудные эстеты, все эти  надменные
снобы, называвшие твое искусство вульгарным, были смехотворно  недально-
видны. Ты открывала новую эпоху мировой  цивилизации  -  эпоху  массовой
культуры. О, как незаслуженно ты забыта! В отделе симфонической и  опер-
ной музыки совсем пусто. Очень юная, очень хорошенькая и очень ухоженная
продавщица, скучая, подчищает густо-красные  длинные  ноготки  маленькой
маникюрной пилочкой. Выхожу из магазина и следую дальше.
   Аптека. У входа обычная вывеска.
   Городское аптечное управление АПТЕКА 1 31 работает с 9 до  20  часов.
Выходной - воскресенье
   А повыше, над входом, сквозь тонкий слой  краски  проступают  крупные
буквы:
   АПТЕКА ПРОФ. ДРЕЕРЪ И СЫНОВЬЯ
   Останавливаюсь. Смотрю на буквы. Выжидаю. Проходит  несколько  минут.
Буквы не становятся ярче, увы, не становятся ярче.  Проходит  еще  минут
десять - буквы все те же. И я иду дальше.
   Огромный дом с бесчисленными дворами. Все они чистые, опрятные,  тща-
тельно асфальтированные и пустые. Людей нигде не видно. Полутемными тун-
нелями проездов перехожу из одного двора в другой. Они не кончаются.  Их
несметное количество. Я попал в лабиринт. Мне не выбраться из  него,  не
выбраться! В следующем дворе меня поджидает чудовище с головой быка! Оно
сожрет меня! Я обречен! Надо было захватить с собой катушку ниток.  Надо
всегда, всегда носить в кармане  катушку  ниток!  Какое  непростительное
легкомыслие, какая бравада - хожу по городу, не запасшись  катушкой  ни-
ток! Из дверей выходит женщина с сумкой для провизии. Бросаюсь к ней.
   - Спасите! Я заблудился в лабиринте ваших дворов!
   - Идите за мной, - говорит женщина. - И не отставайте! Минотавр  сей-
час спит, но все равно не отставайте.
   Надо мной занесены копыта бронзового коня. У него на спине  восседает
некто величественный, простерший руку на северо-запад. Гляжу снизу вверх
на угрожающе вознесшиеся копыта, на бронзовый  неподвижный  лик  седока.
Еще мгновение, и я брошусь наутек, как герой известной поэмы, сочиненной
известным стихотворцем, и буду долго-долго бежать по городу, то  и  дело
оглядываясь - не скачет ли за мною кто-нибудь? Но я мужаюсь, но я не по-
даю виду, что робею, но я не пускаюсь все  же  в  бегство.  К  монументу
подъезжает несколько легковых машин, украшенных лентами  и  цветами.  Из
первой машины выходят жених и невеста. Они молоды. У них счастливый вид.
Жених в черном, невеста в белом. В руках у невесты букет  белых  хризан-
тем. Ее длинная белая фата волочится по тротуару. Из других машин  выле-
зают остальные участники свадебного ритуала. Они выстраиваются в затылок
друг другу. Процессия приближается к памятнику.  Невеста  наклоняется  и
кладет хризантемы на каменный  выступ  пьедестала.  Появляется  шустрый,
верткий фотограф. Он бегает вокруг, приседает,  щелкает  аппаратом.  Все
возвращаются к машинам и усаживаются в них. Машины отъезжают. Из  дверцы
первой машины торчит кончик фаты. Он трепещет на ветру.
   По каналу мчится катер, распарывая темную  воду,  в  которой  плавают
опавшие листья. Две высокие волны ударяют в гранитные берега,  перехлес-
тывают через парапет и перебрасывают через него листья. Катер  исчезает,
но вода в канале еще долго плещется и бьется о гранит, а легкая  лодчон-
ка, привязанная цепью к чугунному кольцу, еще долго раскачивается, долго
пляшет, опуская то нос, то корму и поводя крутыми боками.
   Два гранитных льва лежат у подъезда. Головы их опущены на  скрещенные
лапы, глаза закрыты. Они спят. Подбегают двое мальчишек,  взбираются  на
спины львов, бьют их пятками в бока, хлопают их ладонями по голове,  хо-
хочут. Львы не просыпаются. Львы и ухом не ведут. Они спят очень крепко.
Впрочем, у одного кисточка на хвосте чуть-чуть подрагивает. Или мне  чу-
дится? Мальчишки слезают со львов и убегают.  Иду  дальше.  Оглядываюсь.
Тот лев, у которого шевелился хвост, встает на передние лапы, широко ра-
зевает пасть и потягивается, как кошка. После он снова ложится,  склады-
вает лапы крест-накрест, опускает голову и опять засыпает.
   Иду дальше. Прихожу на вокзал. Стою на перроне и наблюдаю, как прово-
жающие прощаются с отъезжающими, как они их обнимают, целуют и  похлопы-
вают по плечам, как они идут рядом с уже движущимися  вагонами  и  долго
машут руками, шапками, платками. Потом я  слежу,  как  встречающие  при-
ветствуют приехавших, как они подносят им цветы,  радостно  улыбаются  и
тоже обнимают, и тоже целуют, и тоже хлопают по плечам.
   Беру билет, сажусь в электричку и еду чуть больше часа.  Покидаю  ва-
гон, прохожу мимо невзрачных станционных киосков (все они почему-то  го-
лубые - Ксюша захлопала бы в ладоши), миную  небольшой  чахлый  скверик,
иду дальше и вскоре оказываюсь на берегу не очень широкой речки,  струя-
щейся между высокими, живописными, зелеными берегами.  Несмотря  на  но-
ябрь, трава не пожухла. Чудесная стоит осень.
   На камне у воды сидит мальчишка с удочкой. Подхожу.
   - Вредно сидеть на холодном камне, дружище! Простудишься!
   - Да ничего!
   - А клюет?
   - Клюет помаленьку.
   - А далеко ли течет эта речка?
   - Нет, недалеко. Еще километра полтора, и конец.
   - А что же там, в конце?
   - А вот увидите!


ЭПИЛОГ
   Моя смерть была загадочной и произвела сильное впечатление  на  всех,
кто меня знал.
   В декабре 1984 года я внезапно исчез. Через две недели мое тело  было
найдено на С...ком кладбище, в часовне над могилой  Ксении  Брянской.  Я
лежал в странной позе, скорчившись и обхватив голову руками. На лице еще
можно было различить подобие улыбки. Вход в часовню, как известно, давно
уже замурован, а окна забраны массивными железными решетками. Каким  об-
разом мне удалось пробраться внутрь, осталось тайной.
   О том, что стряслось со мною в предпоследний  год  моей  жизни,  знал
только А. Известие о моей кончине чрезвычайно  взволновало  и  опечалило
его, хотя он, наверное, предчувствовал этот трагический финал. На  похо-
роны он приехал с букетом красных роз, раздобытых с  большим  трудом.  В
букете было восемнадцать цветков. Девять роз он положил на свежий холмик
из смерзшейся, комковатой глины, а остальные продолжал держать  в  руке.
Постояв у могилы, он тихонько ушел и тотчас  же  направился  на  С...кое
кладбище. Он торопился, не зная почему.
   Почти бегом он обогнул церковь и бросился  по  протоптанной  в  снегу
тропинке к знакомой ему часовне. Но... часовни не было. Оцепенев от ужа-
са, он стоял перед некрашеным дощатым забором, сжимая цветы в закоченев-
ших пальцах. К нему подошла немолодая женщина в пуховом платке.
   - Тут авария произошла, - сказала она. - Земля провалилась. Под клад-
бищем-то метро проходит, вот земля и провалилась. Даже покойникам  покою
нет. О Господи!
   В ящике моего письменного стола была найдена фотография Ксюши с крат-
кой дарственной надписью:
   "Нет, ты не сможешь позабыть меня!
   20 ноября 1908 г.".
   И еще в ящике лежала старинная золотая булавка с крупным, великолепно
ограненным алмазом.
   Январь 1983 - сентябрь 1984